Лютик, разумеется, ни о чем таком не подозревала. Она улыбалась, а если людям охота коснуться ее платья – что ж, пусть им, а если им охота погладить ее кожу – ну, тоже пусть. Она прилежно училась на королеву, очень хотела добиться успеха и потому держала спину прямо, любезно улыбалась, а скажи ей кто-нибудь, как близка ее смерть, рассмеялась бы ему в лицо.
Но…
…в самом дальнем углу Большой площади…
…в самых высоких хоромах страны…
…во мраке темнейшей тени…
…затаился человек в черном.
Кожаные сапоги его были черны. Брюки его были черны, и рубаха тоже. Черна была его маска – чернее ворона. Но чернее всего сверкали его глаза.
Они сверкали беспощадно и смертоносно…
Триумф немало утомил Лютика. Прикосновения толпы вымотали ее, и она чуточку передохнула, а потом, уже далеко за полдень, переоделась и пошла к Коню. Только это за все годы не изменилось. Лютик по-прежнему любила ездить верхом и каждый день в любую погоду по нескольку часов скакала одна в глухомани за стенами замка.
Там ей лучше всего думалось.
Не то чтобы лучшие ее раздумья сильно расширяли горизонты человеческого познания. Но все же, считала Лютик, она вовсе не тупица, да и что плохого? Она ведь держит мысли при себе.
Она мчалась по лесам и пустошам, перемахивала через ручьи, и мысли в голове у нее вихрились. Выход к толпе тронул ее, и престранным манером. Три года она только и делала, что училась на принцессу и королеву, но лишь сегодня поняла, что все это вскоре будет взаправду.
А Хампердинк мне совсем не нравится, думала она. Не то что я его ненавижу. Просто я его и не
Тут всего два вопроса, решила Лютик: (1) неправильно ли выходить замуж за того, кто не нравится, и (2) если так, поздно ли уже передумать?
Скача по лесам и пустошам, Лютик решила, что: (1) нет и (2) да.
Нельзя сказать, будто неправильно выходить за того, кто не нравится, но и правильного тут ничего нет. Поступай так весь мир, плохи были бы дела – годы идут, а все целыми днями только друг на друга и ворчат. Но весь мир поступает иначе, так что нечего. А вопрос (2) еще проще: Лютик пообещала, что выйдет замуж, и дело с концом. Ну да, если б она сказала «нет», пришлось бы от нее избавиться, чтоб она не осрамила корону, принц честно ее предупредил, но она могла сказать «нет», если б захотела.
С того дня, как она стала учиться на принцессу, все твердили ей, что она, пожалуй, первая красавица на земле. А теперь она станет первой богачкой и могущественнейшей властительницей.
Не жди от жизни многого, сказала себе Лютик, скача дальше. Довольствуйся тем, что есть.
Близились сумерки; Лютик очутилась на холме. Полчаса до замка – ежедневная прогулка на три четверти завершена. Лютик резко натянула поводья – в полумраке перед нею возникла диковиннейшая троица.
Впереди стоял смуглый человек, может сицилиец, с нежнейшим, почти ангельским личиком. Одна нога у него была короче другой, а на спине намечался горб, но приблизился этот горбун с редким проворством и живостью. Двое других не шевельнулись. Второй тоже был смуглый, вероятно испанец, прямой и изящный, как шпага у него на бедре. Усатый третий, наверное турок, был крупнее всех, кого Лютик встречала в жизни.
– Позвольте обратиться? – сказал сицилиец, с улыбкой воздев руки. Ну чистый ангел.
Лютик придержала Коня:
– Говори.
– Мы бедные циркачи, – объяснил сицилиец. – Ночь близка, а мы заблудились. Нам сказали, в окрестностях есть деревня, где наши таланты придутся ко двору.
– Вас обманули, – сказала Лютик. – Здесь на много миль вокруг ни души.
– Значит, никто не услышит ваших криков, – ответил он и с пугающей прытью бросился на нее.
Больше Лютик ничего не запомнила. Если и закричала, то от ужаса, потому что боли не было. Сицилиец грамотно ткнул пальцами ей в шею, и Лютик лишилась чувств.
Очнулась она от плеска воды.
Ее завернули в одеяло, и турецкий великан укладывал ее на дно лодки. Лютик открыла было рот, но, когда заговорили они, решила, что благоразумнее будет послушать. Немножко послушала, но с каждым мигом слушать было труднее. Потому что ужасно колотилось сердце.
– Я думаю, лучше убить ее сразу, – сказал турок.
– Чем меньше ты думаешь, тем я счастливее, – ответил сицилиец.
Затрещало, будто рвали ткань.
– А это что? – спросил испанец.
– Я к ее седлу тоже прицепил, – сказал сицилиец. – Лоскут от мундира гульденского офицера.
– Я все равно думаю… – начал турок.
– Ее труп должны найти на границе с Гульденом, иначе не видать нам остатка гонорара. Что непонятно?
– Я люблю, когда ясно, что творится, – пробубнил турок. – Все думают, я дубина, потому что я большой, сильный и иногда пускаю слюни, если волнуюсь.
– Все думают, что ты дубина, – сказал сицилиец, – потому что ты дубина. И хоть залейся слюнями.
Захлопал парус.
– Головы берегите, – предупредил испанец, и лодка тронулась. – Небось флоринцы не обрадуются, что она погибла. Ее все полюбили.
– Будет война, – согласился сицилиец. – Нам платят за то, чтоб мы ее развязали. Отличная у нас профессия. Если все пройдет гладко, от клиентов отбою не будет.
