Горбун вышел на нос и, едва лодка приблизилась к скале, подпрыгнул; в руке у него оказалась веревка.
Лютик изумленно открыла рот. Толстая прочная веревка – должно быть, спускалась с самой вершины. Сицилиец подергал – раз, два, три, – и веревка держалась крепко. Наверное, привязана – к гигантскому валуну или толстому дереву.
– Живей, – распорядился сицилиец. – Если он нас преследует – это, конечно, за гранью человеческого понимания, но если преследует, долезем до вершины и отрежем веревку, пока он не взобрался следом.
– Надо лезть? – переспросила Лютик. – Но я ни за что не смогу…
– Помолчите! – велел ей сицилиец. – Готовься! – велел он испанцу. – Топи, – велел он турку.
Все засуетились. Испанец бечевкой связал Лютику руки и ноги. Турок поднял великанскую ступню и топнул у миделя – днище проломилось, лодка начала тонуть. Турок взялся за веревку.
– Грузите, – сказал он.
Испанец взвалил Лютика турку на плечи. Затем привязал себя турку на пояс. Сицилиец подпрыгнул и обхватил турка за шею.
– По вагонам, – сказал сицилиец. (Это было до поездов, но выражение пришло к нам от шахтеров, которые возили уголь в вагонетках, а шахтеры были давным-давно.)
И турок полез. Ему предстояло одолеть не меньше тысячи футов, он нес на себе троих, но это его не смущало. Если требовалась сила, он и в ус не дул. Если надо было читать, у него желудок скручивало в узел, если приходилось писать, он покрывался холодным по́том, а едва речь заходила о сложении и тем более делении столбиком, он срочно переводил разговор на что-нибудь другое.
Но с силой он дружил. Не падал, когда лошадь била его копытом в грудь. Беспечно разрывал стофунтовый мешок муки ногами. Как-то раз взвалил на спину слона и держал без рук.
Но в руках таилась его подлинная сила. И за тысячу лет не бывало на свете рук, подобных рукам Феззика. (Ибо турка звали так.) Руки его были огромны, совершенно послушны и на удивление проворны, но к тому же – почему он, собственно, и не тревожился – они были неутомимы. Дай Феззику топор и вели срубить целый лес, ноги его, может, со временем и подломятся, утомившись под таким весом, топор, пожалуй, расколется, устав крушить деревья, но руки и назавтра останутся свежи.
Поэтому Феззик не огорчался, что его жестоко эксплуатируют, хотя на шее у него висел сицилиец, на плечах лежала принцесса, а на поясе болтался испанец. Феззик был доволен: когда требовалась его сила, он не переживал, что путается у всех под ногами.
Он взбирался по скале, руками перехватывая веревку, выше, выше, выше и выше – двести футов над водой, осталось восемьсот.
Больше всех высоты боялся сицилиец. В ночных кошмарах – по ночам его всегда подстерегали кошмары – сицилиец падал. Теперь он свершал страшное восхождение, сидя на шее у великана, и страдал. То есть должен был страдать.
Но страданий он не допустит.
Еще мальцом сообразив, что с горбатым телом мир не завоюешь, сицилиец целиком полагался на свой ум. Дрессировал его, покорял и усмирял. И теперь, в ночи вися в трехстах футах над водой и поднимаясь выше, он вовсе не дрожал, хотя должен был.
Он размышлял о человеке в черном.
Не бывает на свете такой скорости, чтоб их преследовать. И все-таки неведомо откуда выскочил этот черный парус. Как? Как? Сицилиец хлестал свой ум, надеясь выбить ответ, – увы. В бешенстве он глубоко вздохнул и, невзирая на ужасный страх, глянул вниз, на темную воду.
Человек в черном никуда не исчез – он молнией мчался к Утесам. Оставалось ему не больше четверти мили.
– Живее! – скомандовал сицилиец.
– Прости, – кротко ответил турок. – Я думал, я живо.
– Лентяй и лодырь, – поторопил его сицилиец.
– Дурака учить – что мертвого лечить, – согласился турок, но задвигал руками живее. – Мне не очень видно, ты ногами загородил мне лицо, – продолжал он. – Скажи, будь добр, мы половину уже одолели?
– Пожалуй, чуть больше, – сказал испанец у него на поясе. – Ты просто молодец, Феззик.
– Спасибо, – сказал тот.
– А он приближается к Утесам, – прибавил испанец.
Ни один не стал уточнять, кто таков «он».
Шестьсот футов. Подтянуться, еще раз подтянуться и еще. Шестьсот двадцать футов. Шестьсот пятьдесят. Живее прежнего. Семьсот.
– Он бросил лодку, – отметил испанец. – Запрыгнул на веревку. Лезет за нами.
– Я чувствую, – сказал Феззик. – Как он повис.
– Он нас не догонит! – заорал сицилиец. – Это немыслимо!
– Ты все талдычишь это слово! – огрызнулся испанец. – По-моему, ты не понимаешь, что оно значит.
– Быстро он лезет? – спросил Феззик.
– Страшно смотреть, – отвечал испанец.
Сицилиец вновь собрался с духом и посмотрел.
Человек в черном как будто взлетал. Уже сократил дистанцию на сотню футов. Минимум.
– Ты же вроде силач! – завопил сицилиец. – Ты же вроде большой и могучий зверюга, а он нас догоняет.
– Я несу троих, – объяснил Феззик. – А он только себя и…
– Отговорки – прибежище трусов, – перебил его сицилиец. И снова посмотрел вниз.
Человек в черном одолел еще сотню футов. Сицилиец посмотрел вверх. Там уже проступала вершина утеса. Еще футов сто пятьдесят – и они спасены.
