– Наконец-то, – прошептал Доминго. Он глаз не мог отвести от такого великолепия. – Целая жизнь прошла. Иньиго. Иньиго. Я художник.
Плечистый вельможа этого мнения не разделял. Вернувшись, он глянул на шпагу лишь мельком.
– Не стоило ожиданий, – сказал он.
Затаив дыхание, Иньиго наблюдал из угла.
– Вы разочарованы? – еле вымолвил Доминго.
– Ты пойми, я не говорю, что это хлам, – продолжал вельможа. – Но пятисот золотых явно не стоит. Я дам тебе десять – пожалуй, в самый раз.
– Ошибаетесь! – вскричал Доминго. – Эта шпага не стоит десяти. Она и одного не стоит. Вот. – Он выдернул ящик, где весь год так и провалялся золотой. – Все ваши деньги. Вы ничего не потеряли.
Он забрал у вельможи шпагу и отвернулся.
– Шпагу я возьму, – сказал вельможа. – Я не сказал, что не возьму. Я сказал, что уплачу за нее по справедливости.
Сверкая глазами, Доминго вновь развернулся к нему:
– Вы придираетесь. Торгуетесь. Здесь творилось искусство, а вы видите только деньги. Вам показали красоту, а вы разглядели только свой набитый кошель. Вы ничего не потеряли; вам незачем здесь оставаться. Уезжайте, прошу вас.
– Шпагу, – сказал вельможа.
– Шпага принадлежит моему сыну, – отвечал Доминго. – Я отдаю шпагу ему. Клинок – навеки его. Прощайте.
– Ты деревенщина и болван. Дай сюда шпагу.
– Вы враг искусства и невежда. Мне жаль вас, – сказал Доминго.
То были его последние слова.
Вельможа убил его на месте, в мгновение ока: сверкнул клинок, и сердце Доминго разлетелось на куски.
Иньиго закричал. Он не поверил глазам; это неправда, этого не было. Он закричал опять. Отец жив и здоров; сейчас они сядут пить чай. Он кричал и не мог умолкнуть.
Услышала вся деревня. На пороге столпилось человек двадцать. Вельможа протолкался наружу.
– Он напал на меня. Видите? У него шпага. Он напал, мне пришлось защищаться. Ну-ка, брысь с дороги.
Конечно, он лгал, и все это понимали. Но ведь он вельможа – что тут поделаешь? Все расступились, он сел на лошадь.
– Трус!
Вельможа развернулся.
– Свинья!
Толпа расступилась вновь.
Сжимая шестиперстовую шпагу, Иньиго повторил с порога:
– Трус. Свинья. Убийца.
– Спеленайте ребенка, пока не хватил через край, – посоветовал вельможа толпе.
Иньиго загородил путь его лошади. Обеими руками поднял шестиперстовую шпагу и закричал:
– Я, Иньиго Монтойя, вызываю на поединок тебя, труса, свинью, убийцу, осла и болвана!
– Уведите его. Уберите младенца.
– Младенцу десять лет, и он никуда не уберется, – сказал Иньиго.
– Я сегодня уже резал твоих родичей – хватит с тебя, – сказал вельможа.
– С меня хватит, когда ты на последнем издыхании взмолишься о пощаде. А теперь
Вельможа слез.
– Обнажай оружие.
Вельможа извлек свое орудие убийства.
– Твою смерть я посвящаю моему отцу, – сказал Иньиго. – Начнем.
И они начали.
Бой, конечно, вышел неравный. Не прошло и минуты, Иньиго был обезоружен. Но первые секунд пятнадцать вельможа нервничал. Его успели посетить диковинные мысли. Потому что гений Иньиго был очевиден даже в десять лет.
Обезоруженный Иньиго стоял очень прямо. Ни слова не молвил, ни о чем не просил.
– Я тебя не убью, – сказал вельможа. – Ты талантлив и храбр. Но еще ты плохо воспитан, и это доведет тебя до беды, если не побережешься. Так что я тебе помогу – будешь жить с напоминанием о том, что от дурных манер следует избавляться. – И затем блеснул клинок. Дважды.
По лицу Иньиго потекла кровь. Два кровавых ручья лились по щекам, со лба до подбородка. Все очевидцы понимали, что мальчик изуродован на всю жизнь.
Падать Иньиго не желал. Перед глазами закружила белая муть, но он держался на ногах. Кровь все лилась. Вельможа вложил свой клинок в ножны, снова сел на лошадь и уехал.
Лишь тогда Иньиго погрузился во тьму.
Очнувшись, он увидел лицо Есте.
– Я проиграл, – шепнул Иньиго. – Я его подвел.
– Спи, – только и смог сказать оружейник.
Иньиго уснул. Спустя сутки прекратилось кровотечение, спустя неделю отступила боль. Они похоронили Доминго, затем Иньиго в первый и последний раз покинул Арабеллу. Забинтовав лицо, он сел в карету с Есте и направился в Мадрид; там он жил у Есте, слушался Есте. Спустя месяц повязку сняли, но шрамы багровели по-прежнему. Со временем слегка побледнели, но навеки остались самой яркой чертой Иньиго – длинные параллельные рубцы от висков до подбородка. Есте растил мальчика два года.
Затем как-то утром Иньиго исчез. Вместо себя оставил лишь три слова: «Я должен учиться» – булавкой приколол к подушке записку.
Учиться? Чему учиться? Что такое за пределами Мадрида потребно зазубрить ребенку? Есте пожал плечами и вздохнул. Уму непостижимо. Этих нынешних детей не поймешь. Все так быстро меняется, молодежь совсем другая. Непостижимая, уму непостижимо, жизнь непостижима, мир непостижим, что ни возьми, Есте все теперь непостижимо. Он толстяк, он кует оружие. Хоть это он постигал.
