– Все наши деревенские за всю жизнь столько не заработают, – ответил Доминго. – Честное слово, я бы рад. Но вы обознались.
– По слухам, мою проблему решит Доминго Монтойя.
– В чем ваша проблема?
– Я великий фехтовальщик. Но мне не попадалось оружия, отвечающего моей своеобычности, и я не могу достичь пределов мастерства. Будь у меня оружие, отвечающее моей своеобычности, я превзошел бы всех на свете.
– Что за своеобычность?
Вельможа показал правую руку.
Доминго разволновался.
Рука была шестипалая.
– Понимаешь… – начал вельможа.
– Разумеется, – перебил его Доминго. – Вам не подходит баланс, он рассчитывается для пяти пальцев. Любой эфес вам тесен, он рассчитан на пять. Обычному фехтовальщику это безразлично, а великому мастеру однажды станет неудобно. Величайшему фехтовальщику требуется комфорт. Хватка на рукояти должна быть естественна и бездумна – все равно что глазом моргнуть.
– Очевидно, ты понимаешь, какие трудности… – снова начал вельможа.
Но Доминго воспарил туда, где слова его не достигали. Иньиго в жизни не видел отца в таком возбуждении.
– Замеры… ну конечно… каждый палец и окружность запястья, расстояние от шестого ногтя до подушечки указательного… столько замеров… и ваши склонности… Вы как больше любите – рубить или колоть? Если рубить, предпочитаете справа налево или, скажем, параллельно?.. Когда колете, вам больше нравится снизу вверх?.. и сколько силы прилагает плечо – а запястье?.. вы хотите покрытие на острие или пусть противник кривится от боли?.. Столько дел, столько дел…
Доминго бормотал и бормотал, а затем вельможа спешился и практически встряхнул его за плечи, чтобы угомонить.
– Это о тебе ходят слухи.
Доминго кивнул.
– И ты сделаешь мне величайший клинок со времен Экскалибура.
– Я в лепешку ради вас расшибусь. Быть может, мне грозит неудача. Но никто не будет так стараться.
– Чего хочешь в уплату?
– Получите шпагу – тогда и расплатитесь. А теперь проведем замеры. Иньиго – инструменты.
Иньиго бросился в самый темный угол хижины.
– Я настаиваю на уплате задатка.
– Это не обязательно. Может, я потерплю неудачу.
–
– Ладно. Золотой. Уплатите мне один золотой. И отстаньте от меня со своими деньгами – мне работать пора.
Вельможа достал золотой.
Доминго кинул монету в комод, даже не взглянув.
– Теперь разомните пальцы, – велел он. – Хорошенько разотрите, встряхните – во время поединка вы возбуждены, и эфес подстраивается под возбужденную руку. Если измерять, когда вы спокойны, выйдет не то, ничтожнейший просчет подпортит совершенство. Вот чего я добиваюсь. Совершенства. На меньшее не согласен.
Вельможа невольно улыбнулся:
– И долго ты будешь его добиваться?
– Возвращайтесь через год, – сказал Доминго и приступил к работе.
Ах, какой это был год.
Доминго спал, лишь падая от изнеможения. Ел, лишь когда Иньиго впихивал в него еду. Доминго подсчитывал, сетовал, дергался. Напрасно он взялся; это невозможно. А назавтра летал как на крыльях: напрасно он взялся, это слишком просто, не стоит усилий. Радость, отчаяние, снова радость и снова отчаяние, день за днем, час за часом. Порой Иньиго просыпался, а отец рыдал.
– Что случилось, пап?
– А то случилось, что я не могу. Не могу сделать шпагу. Руки не слушаются. Хоть умри, но что тогда будет с тобой?
– Поспи, пап.
– Незачем мне спать. Неудачникам спать не надо. И вообще, я спал вчера.
– Ну пожалуйста, пап, подремли немного.
– Ладно, пару минут. Только чтоб ты не пилил.
Порой Иньиго просыпался, а отец плясал.
– Что случилось, пап?
– А то случилось, что я понял свои заблуждения и исправил ошибки.
– Скоро закончишь?
– Завтра закончу, и будет чудо из чудес.
– Какой ты молодец, пап.
– Я моложе молодца, как ты смеешь меня оскорблять?
А на следующую ночь опять слезы.
– Ну что такое, пап?
– Да шпага эта, шпага, не могу сделать шпагу.
– Ты же вчера говорил, что исправил ошибки.
– И снова ошибся, нашел сегодня новые, еще хуже. Нет на земле твари никудышнее меня. Скажи, что ты не против, если я наложу на себя руки, – и конец моей горемычной жизни.
– Пап, я против. Я тебя люблю, я умру, если ты перестанешь дышать.
– Ты меня не любишь, ты это просто из жалости говоришь.
– С чего бы мне жалеть величайшего оружейника в мировой истории?
– Спасибо, Иньиго.
– Всегда пожалуйста, пап.
– Я тебя тоже люблю.
– Поспи.
– Да. Надо поспать.
И так целый год. Целый год – эфес хорош, но баланс нехорош, баланс хорош, но острие тупое, острие заточено, но опять нехорош баланс, баланс восстановлен, но кончик толстый, кончик остер, но лезвие слишком коротко, и все надо выбрасывать, все выкидываем к чертовой матери и делаем снова. И снова. И снова. Здоровье Доминго было подорвано. Его постоянно лихорадило, но он погонял свое хрупкое тело, ибо творил клинок, что станет прекраснейшим со времен Экскалибура. Доминго сражался с легендой и погибал в бою.
Ах, какой это был год.
Однажды ночью Иньиго проснулся, а отец сидел неподвижно. Смотрел. Невозмутимо. Иньиго перехватил его взгляд.
Шестиперстовая шпага была готова.
Даже во мраке хижины она блистала.
