– Ты спрашиваешь, готов ли к смертельному поединку с тем, кому хватило жестокости убить твоего отца и хватает богатства нанять стражу, с человеком старше и опытнее тебя, с признанным мастером.
Иньиго кивнул.
– Я скажу правду, а ты поступай как знаешь. Для начала, на свете не бывало таких молодых мастеров. Этого ранга достигали разве что к тридцати, а тебе едва исполнилось двадцать два. Вот тебе правда: ты горячий малец, тобою владеет безумие. Ни сейчас, ни позже ты не станешь мастером.
– Благодарю тебя за прямоту, – сказал Иньиго. – Надо сказать, я рассчитывал на более утешительные известия. Мне сейчас очень нелегко говорить, так что, если позволишь, я, наверное…
– Я не закончил, – сказал Есте.
– Что еще тут сказать?
– Ты знаешь, что я всей душой любил твоего отца. Но кое-чего ты не знаешь: в молодости, когда нам не было и двадцати, мы своими глазами видели корсиканского аса Бастию.
– Я не знаю никаких асов.
– В искусстве меча и шпаги это рангом выше мастера, – пояснил Есте. – Бастия – последний признанный ас. Утонул в море задолго до твоего рождения. С тех пор не бывало асов, и ты ни за что на свете его бы не одолел. Но я скажу тебе так: он бы ни за что на свете не одолел тебя.
Иньиго молчал очень долго.
– Значит, я готов.
– Я не завидую шестипалому вельможе, – только и ответил Есте.
Наутро Иньиго приступил к поискам. Он уже давно и тщательно все обдумал. Он отыщет шестипалого вельможу. Подойдет. И просто скажет: «Здрасте, меня звать Иньиго Монтойя, вы убили моего отца, пришла ваша смерть», – а затем – о, затем будет поединок.
Роскошный был план. Простой, прямолинейный. Без затей. Поначалу Иньиго пестовал всевозможные прожекты жестокого отмщения, но со временем пришел к выводу, что лучший путь – простота. По первости он разыгрывал в голове разные пьески – враг рыдает и умоляет, враг пятится и плачет, враг пытается его подкупить, роняет слезы и вообще ведет себя не по-мужски. Но в конце концов и эти фантазии уступили место простоте; враг ответит лишь: «Ах да, припоминаю, я его убил; с удовольствием убью и тебя».
Одна беда: Иньиго не мог отыскать врага.
Ему и в голову не приходило, что загвоздка будет в этом. Ну сколько на земле вельмож с шестью пальцами на правой руке? Наверняка в округе – где уж у него округа – только о нем и болтают. Пара-тройка вопросов («Пардон, я не чокнутый, но вы не видали тут шестипалых вельмож?»), и рано или поздно в ответ прозвучит «да».
Но оно не прозвучало рано.
Да и на поздно особо рассчитывать не приходится.
В первый месяц Иньиго и в ус не дул. Туда-сюда прокатился по Испании и Португалии. На второй месяц перебрался во Францию и до конца года пробыл там. Потом год в Италии, потом Германия, потом вся Швейцария.
Он забеспокоился лишь спустя пять лет сплошных неудач. Он уже повидал Балканы и почти всю Скандинавию, наведался к флоринцам и к народонаселению Гульдена, скатался на Русь-матушку и шаг за шагом обошел все побережье Средиземного моря.
До него дошло: десять лет учебы – это на десять лет дольше, чем нужно; слишком многое могло произойти за такой срок. Скажем, шестипалый вельможа отправился в Азию крестоносцем. Или богатеет в Америке. Или заделался отшельником в Вест-Индии. Или… или…
Умер?
В двадцать семь лет Иньиго вечерами выпивал пару-тройку лишних бокалов вина – иначе не уснуть. В двадцать восемь он выпивал пару-тройку лишних бокалов, чтобы лучше обедалось. В двадцать девять без вина было не проснуться поутру. Его мир распадался на куски. Мало того что каждый день сулил неудачу – началось кое-что другое, равно ужасное.
Ему наскучивало фехтование.
Он слишком многое умел. Зарабатывал он тем, что по ходу странствий отыскивал местных чемпионов, вызывал их на бой, разоружал и забирал все ставки. Выигрышами расплачивался за еду, жилье и вино.
Но местные чемпионы – мелочь пузатая. Даже зубры в крупных городах – мелочь пузатая. Даже столичные мастера – пузатая мелочь. Никаких соперников, не об кого поточить когти. Жизнь бессмысленна, план бессмыслен, все, абсолютно все лишилось всяких резонов.
В тридцать лет он отпустил своего призрака. Бросил поиски, забывал есть, спал разве что изредка. Коротал время в обществе бутылки, и этого ему хватало.
От него осталась одна скорлупа. Величайшая фехтовальная машина со времен корсиканского аса даже клинок толком в руки не брала.
В таком виде его и нашел сицилиец.
Первое время крошечный горбун разве что снабжал его вином покрепче. Затем, чередуя лесть и пинки, принялся отлучать Иньиго от бутылки. Ибо у сицилийца была мечта: его хитроумие, плюс сила турка, плюс шпага испанца – и они станут могущественнейшей преступной организацией цивилизованного мира.
Так оно и вышло.
В темных закоулках их имена шибали похлеще страха; у всех водятся нужды, которые трудно удовлетворить. Ширились богатство и слава Сицилийской Стаи (даже тогда двое были обществом, трое – стаей). До чего угодно дотянутся, до чего угодно опустятся. Доселе невиданной молнией вновь засверкал клинок Иньиго. Месяц за месяцем росла непомерная сила турка.
