Принцесса в розовом полностью

— Я заказала салат кобб ЧЕТЫРЕ ЧАСА НАЗАД! Мне что, спуститься вниз и самой его приготовить? Что значит не допускаются в заведения общественного питания? Какое еще общественное? Я хочу свой салат, а не общественный!

Я толкнула дверь в бабушкину спальню. Поскольку находится эта спальня в пентхаусе отеля «Плаза», убрана она роскошно: кругом позолота, свежесрезанные цветы… хотя с забастовкой они и завять успеют.

Так вот, вошла я в спальню и стала озираться в поисках подарка, молясь про себя (Только не норковая накидка. Только не норковая накидка…), — и тут увидела платье, лежащее на кровати. Оно было того же цвета, что помолвочное кольцо, которое Бен Аффлек подарил Дженнифер Лопес, — нежнейшего розового — и все расшито сверкающим розовым бисером. Спущенные плечи, вырез сердечком и огромная воздушная юбка.

Я сразу поняла, что́ это. И хотя оно было не черное и без разреза сбоку, но это было самое прекрасное бальное платье в мире. Красивее того, в котором щеголяла Рейчел Ли Кук в «Это все она». Красивее того, что носила Дрю Бэрримор в «Нецелованной». И гораздо, гораздо красивее мешка, который Энни Потс дала Молли Рингуолд в «Милашке в розовом», пока та не поехала кукушечкой на почве кройки и шитья и не испортила все окончательно.

Да что там — это было самое красивое бальное платье в мире!

Я стояла и смотрела на него, и в горле набухал огромный ком.

Потому что, само собой, никакой выпускной мне не светит.

Я закрыла дверь и вернулась на диван к папе, который, как загипнотизированный, пялился в телевизор.

Тут бабушка как раз повесила трубку и обернулась ко мне:

— Ну?

— Оно прекрасно, — искренне ответила я.

— Знаю, что прекрасно, — отозвалась она. — Мерить собираешься?

Я с трудом сглотнула, чтобы голос хотя бы отдаленно напоминал мой обычный.

— Да зачем… Я же говорила тебе, бабушка: мне этот бал не светит.

— Ерунда, — отрезала она. — Султан позвонил и отменил сегодняшний ужин — Le Cirque закрыт, — но до субботы эта дурацкая забастовка кончится. Так что сходишь ты на свои танцульки.

— Нет, — ответила я, — не в забастовке дело. Я же объясняла… Ну помнишь? Про Майкла.

— А что такое с Майклом? — осведомился папа. Но я не хочу при нем говорить про своего суженого ничего плохого, потому что папа только и ищет повод Майкла возненавидеть — ведь он отец, а отцу положено ненавидеть парня своей дочери. До сих пор папа с Майклом находили общий язык, и мне бы не хотелось, чтобы их отношения изменились к худшему.

— Да ничего! — отмахнулась я. — Просто, знаешь… Ну, парни не так заморачиваются насчет выпускного, как девчонки.

Папа крякнул и отвернулся обратно к телевизору.

— Да уж, это точно, — бросил он.

Кто бы говорил! Он вообще в школе для мальчиков учился! У него и НЕ БЫЛО никакого выпускного бала!

— Просто примерь, — сказала бабушка. — Вдруг где-то подогнать надо. Я то­гда распоряжусь.

— Бабушка, — пробормотала я, — ну какой смысл…

И осеклась, потому что бабушка смерила меня Тем Самым Взглядом. Ну вы знаете. Если бы бабушка была профессиональным киллером, а не вдовствующей принцессой, этот взгляд означал бы, что кому-то крышка.

Я встала с дивана, поплелась обратно в бабушкину спальню и влезла в платье. Разумеется, сидело оно идеально, ведь в бутике «Шанель» есть все мои мерки — предыдущее мое платье бабушка покупала там же, и упаси бог, чтоб я за это время где-нибудь прибавила (особенно в районе груди, ну что вы!).

Пока я глазела на свое отражение, стоя перед зеркалом в полный рост, у меня поневоле мелькнула мысль, какой удобный фасон эти спущенные плечи. Ну, на случай, если Майкл все-таки решится залезть под платье.

Но потом я снова вспомнила, что никакого мероприятия, на котором было бы можно выгулять это платье, не предвидится: для Майкла вопрос с выпускным закрыт, и все это лишь пустые грезы. Пригорюнившись, я вылезла из платья и положила его обратно на бабушкину кровать. Может быть, летом в Дженовии представится случай его надеть. Только Майкл и там сопровождать меня не сможет. Впрочем, как и все­гда.

Я вышла из спальни как раз в тот момент, ко­гда на экране появилась Лилли, толкающая речь перед полным залом журналистов. Помещение, в котором она выступала, напоминало «Холидей-Инн» в Чайнатауне. Речь была следующего содержания:

— Я хочу подчеркнуть, что ничего этого не случилось бы, если бы вдовствующая принцесса Дженовии пуб­лично признала свою вину! Найди она силы покаяться в том, что не справилась с собакой, что вообще принесла домашнее животное в заведение общественного питания…

У бабушки отпала челюсть. Папа, окаменев, смотрел на экран.

— Чтобы не быть голословной, — сказала Лилли, поднимая сегодняшний выпуск «Атома», — сошлюсь на статью, которая написала родная внучка вдовствующей принцессы.

Я застыла в ужасе, слушая, как Лилли нараспев зачитывает мой текст. Когда твои слова озвучивают в такой манере, особенно ясно ощущаешь, как по-идиотски они звучат… если бы я сама читала свой текст вслух, такого шока, наверное, не было бы.