Когда она ушла, полковник вошел к Берте. Она лежала неподвижно и смотрела в потолок.
Фернан знал, что хотя в ее беременности был виноват только он, потому что ему и в голову не пришло проявить осторожность, она приняла неожиданную ношу, как драгоценный божий дар, а страдания — как бремя, о котором нельзя роптать. Чувствовал, что, просыпаясь утром, Берта с трудом верила в то, что выдержит до конца грядущий день. Она страдала безмолвно, как грешница, хотя полковник и был против этого.
И вот сейчас ее обращение к нему впервые показалось ему похожим на упрек.
— Мне кажется, — без вступления произнесла молодая женщина, — ты должен помочь своей дочери. Поверь, это настоящее чувство, потому что ему свойственная жертвенность. Редкий случай, когда человек думает не только себе. Во имя свободы Идриса Байсан готова отречься от всего.
— Она тебе все рассказала?
— Уже давно. Но я не могла выдать тайну, потому что эта тайна принадлежит другому человеку. Сейчас со мной твоя дочь не обмолвилась об Идрисе ни единым словом. Полагаю, она пощадила мои чувства. Но вы говорили громко, и я все слышала. Прошу, помоги ей! Не думай и не беспокойся обо мне.
Увидев, что Берта плачет, полковник быстро произнес:
— Успокойся, любимая. Тебе я не могу отказать. Клянусь, я сделаю все, что от меня зависит, все, что только возможно.
Байсан возвращалась домой в сумерках. Горизонт погружался в синеватое марево, а с моря веяло желанной прохладой.
Девушка не любила этот последний вечерний час перед наступлением темноты, час неизвестности и смутной тревоги, разделяющий день и ночь, когда очертания города причудливо размываются на фоне постепенно обесцвечивающегося неба, а силуэты людей кажутся причудливыми и странными.
Байсан ехала по узкой, вымощенной камнем улочке, где гулко раздавался дробный стук копыт Айми, ехала, погруженная в свои мысли, когда из тумана выступила какая-то фигура.
Девушка. В платье, какие носят местные женщины, но без покрывала. С косичками и синим бедуинским треугольником на лбу. С непринужденным изяществом движений. С лицом, какое Байсан привыкла видеть в зеркале. То было или видение, порожденное этим призрачным часом, или… Анджум.
Байсан так резко осадила лошадь, что та шарахнулась в сторону. Сердце девушки билось как безумное, оно буквально выскакивало из груди.
Арабка не ушла с дороги. Она стояла и смотрела на всадницу так, как пешие путники глядят на большую гору, на которую надо взойти, моряки — на водное пространство, которое предстоит переплыть, а паломники — на святыню, коей пришли помолиться.
Байсан соскочила с седла.
— Анджум!
— Это я. Мне приснилось, что ты меня звала.
У Байсан пересохло в горле, но она все-таки прошептала:
— Да, так и было.
— Ты попала в беду?
— Нет, не я.
— Идрис.
— Да.
— Я видела, как ты уехала, но не смогла тебя догнать. Тогда я присела на камень и принялась ждать. Я надеялась, что ты поедешь обратно тем же путем.
— Ты ждала все это время?
— Да. Хотя на самом деле — гораздо дольше.
— А я — куда меньше. Но я не знаю, повезло мне в этом или нет.
— Ты страдала?
— Нет. Тот, кто видит сон, не страдает, это происходит лишь наяву.
— Твоя жизнь была сном?
— Долгое время. Но этот сон во многом был и хорошим. Мне жаль, что ты думала обо мне, а я о тебе — нет.
— Главное, что мы все-таки встретились.
Они не виделись больше десяти лет, но чувствовали, что понимают друг друга. Они стремительно сближались. Каждая остро воспринимала любое слово, сказанное другой. И чем дальше они говорили, тем больше Байсан ощущала, что арабский — ее родной язык.
Обе оживились, их лица пылали жаром, глаза сияли, точно звезды, их тела словно налились новыми жизненными соками. Теперь их было двое, родных по крови, бывших вместе еще до рождения, имевших один облик на двоих.
Анджум и Байсан без колебаний взяли друг друга за руки, и обе почувствовали, насколько стали сильнее. Они без малейших сомнений были готовы обнажить друг перед другом те тайники сердца, какие не открыли бы никому другому. Наконец-то судьба раздула тлеющие искры в яркое пламя. Они ощущали, будто что-то внутри сотрясается, словно от напора невидимых волн. Обе как никогда надеялись, что справятся со всеми трудностями, перенесут все невзгоды.
— Мы не можем долго стоять и разговаривать, — сказала Байсан. — Нам надо встретиться там, где нас никто не увидит. Мы должны помочь Идрису.
— Да. Знаю. Я только об этом и думаю.
Взор Анджум был удивительно ясным, и Байсан слегка покраснела.
— Надеюсь, ты не считаешь, что я отняла его у тебя?
— Он был мне братом. Мой муж — Симон. Но даже если бы ты захотела что-либо у меня отнять, я бы с радостью подарила это тебе!
— Спасибо. Симон Корто очень достойный человек. Просто он боится за тебя.
— Я знаю.
— Мы освободим Ириса, — убежденно произнесла Байсан. — Ты знаешь хотя бы одного человека, который способен нам помочь?
— Наби. Я ему все рассказала. Это друг Идриса.
— Он воин?
— Нет. Просто очень умный и грамотный человек.
— Хорошо.
Сняв ожерелье, Байсан протянула его сестре.
— Возьми. Оно твое. Идрис подарил его тебе, а не мне.
Анджум взяла со словами: