Подруга сжимала ее неподвижные и холодные руки в своих, горячих и влажных от волнения.
— Ты говоришь, что ты арабка, родившаяся в пустыне? Что твои настоящие родители — бедуины, мусульмане?! Что, будучи в оазисе, ты влюбилась в шейха? Прости, но я не верю. Мы знакомы много лет, а ты пытаешься мне внушить, что я ничего о тебе не знала!
— Я и сама ничего о себе не знала. У меня есть доказательство того, что я говорю правду, — моя сестра-близнец. Ты отличишь нас разве что по отсутствию у меня бедуинской татуировки.
Ивонна откинулась на спинку дивана. Она давно заметила, что с Жаклин что-то не так, и была готова приписать ее поведение чему угодно, но такое… Что бы стала делать она, оказавшись на месте подруги? Сказала бы себе, что все это сон? Продолжала любить приемных родителей? Нашла бы достойного жениха из той среды, в которой была воспитана?
— Чего ты хочешь? — спросила она.
— «Все течет до назначенного предела» [31]— так записано в Коране. Эта история еще не закончена. И я хочу, чтобы она завершилась так, как угодно не судьбе, не Богу, а мне. Потому я прошу у тебя помощи.
— Но чем я могу помочь?
— Тебе не придется ничего делать. Позови в гости подруг, сделай так, чтобы как можно больше людей увидели «меня». Только это буду не я.
Выслушав до конца, Ивонна с тревогой произнесла:
— Ты рискуешь, Жаклин!
Девушка улыбнулась.
— Мое имя Байсан, но ты можешь звать меня по-прежнему. Да, я рискую, но надеюсь, что все получится. Иного выхода просто нет.
— Неужели ты уедешь с ним в пустыню?!
— Не думаю. Главное, чтобы уехал он. А что касается меня… Буду продолжать притворяться, будто я — это не я.
— Тебе кажется, что твое бескорыстие и благородство принесут тебе облегчение?
Байсан прикусила губу.
— Нет. Но я хотя бы буду знать, что он на свободе.
— Ты рассказала бы мне правду, если б не Идрис?
Байсан задумалась.
— Наверное, нет. Это слишком… непостижимо.
— Неужели ты надеялась, что вы будете вместе?
— Нет. Наши отношения были обречены с самого начала. Но я рада тому, что узнала, что такое любовь.
Ивонна слегка покраснела.
— И вы с ним…
— Да.
Подруга всплеснула руками, и у нее загорелись глаза.
— Как ты осмелилась?! Тебе не было страшно? Как он тебя уговорил?
— Это были такие минуты, когда ни о чем не думаешь, не взвешиваешь за и против, ничего не боишься, а просто… живешь. Он ни о чем меня не просил — все произошло естественно, словно само собой.
— Я слышала, что когда спишь с мужчиной, — это просто ужасно!
Байсан улыбнулась.
— Я же не европейка. Я бедуинка, представительница дикого народа, дитя природы. Возможно, я все чувствую по-другому?
— Тебе кажется, ты не та, кого из тебя… сделали? — спросила Ивонна, и девушка задумчиво промолвила:
— Иногда я не понимаю, кто я.
Тюрьма представляла собой приземистое здание с плоской крышей и неоштукатуренными стенами, обнажавшими каменную кладку. Внутри были узкие сводчатые проходы, похожие на туннели; из-за крайне малого количества отдушин и окон света и воздуха в них было не многим больше, чем в склепе.
У местных властей не доходили руки перестроить и как-то оборудовать это здание, потому, обходя камеры, дежурный попросту вставлял факел во вбитую в стену железную скобу.
Пленные арабы содержались в особом отсеке, куда можно было проникнуть через пост охранника, у которого и находились ключи от камер. Обычно он сидел здесь один: соплеменники бедуинов все равно не сумели бы напасть на тюрьму, и у них не было союзников среди белых.
Двери камер представляли собой толстую железную решетку, а запоры имели довольно устрашающий вид.
Байсан, одетая так, как она оделась бы для прогулки по городу, подошла к зданию тюрьмы около пяти часов вечера. С ней был Наби, державший в руках Коран.
Разморенный дневной жарой часовой, сержант Кастень, блаженно дремал на посту. Он знал дочь полковника Ранделя в лицо, хотя никогда не разговаривал с нею. Удивленный ее появлением возле ворот тюрьмы, да еще в обществе какого-то мусульманина, часовой ждал, что она скажет.
— Добрый вечер, сержант! — обратилась к нему Байсан. — У меня к вам просьба. Мне нужно попасть внутрь. Дело в том, что этот молодой человек духовник одного из заключенных. Им необходимо повидаться. — И, предупреждая возможный вопрос, добавила: — Наверное, вам известно, что я побывала в плену в пустынном оазисе. Тамошний правитель — нынешний пленник — хорошо относился ко мне, и я хочу отплатить ему добром за добро.
Конечно, Кастень знал эту историю — о ней даже писали в местных газетах — и все-таки он был поражен вне всякой меры. По его мнению, плен и добро были понятиями несовместимыми. Да и с чего бы дочери полковника Ранделя проявлять такое великодушие к какому-то арабу!
Хотя Байсан улыбалась, ее темные глаза казались непроницаемыми. Под ее экзотической красотой скрывалась столь же загадочная душа.
Сержант пожал плечами. Он чуял подвох, но не понимал, в чем он заключается.
— Видите ли, мадемуазель, для этого нужно специальное разрешение.
Байсан молча протянула ему бумагу.