Сперва женщина увидела глаза своей дочери, потом — револьвер в ее тонких девичьих руках, а в довершении — за спиной Жаклин, на ее кровати, — того молодого шейха из оазиса Айн ал-Фрас.
Девушка смотрела на приемную мать, как смотрит человек, готовый совершить последний в своей жизни поступок.
Франсуаза знала, какой смешной и жалкой бывает судьба, как знала, что, несмотря на это, она всегда сильнее тебя, потому что ей свойственна горькая и безжалостная неотвратимость.
Сразу все поняв, женщина перевела взгляд на араба. Сейчас она смотрела на него совсем другими глазами, чем там, в пустыне.
Франсуаза подумала об Исмете, которого ей так и не удалось забыть. Первый раз она приблизилась к нему тихо, незаметно, крадучись. Он стоял вполоборота, держа в руках уздечку, и его профиль казался изваянным из бронзы. Франсуаза видела в нем воплощение красоты здешних мест, естественность, какой она сама лишилась с тех пор, как умерла ее мать, внутреннюю силу и гордость, которую он был вынужден смирить. Он пошел работать на европейцев, из-за того, что его родные нуждались, потому что он был старшим сыном в семье, а значит — главной опорой своего отца.
Ее любовь к нему стала вратами в земной рай, она захватила все ее существо, хотя Франсуаза знала, что у белой девушки и араба не может быть общего будущего. Исмет ни за что не осмелился бы вступить с ней в близкие отношения, осмелилась она, и этим его погубила.
Хотя они отдались друг другу, в их любви не было грязной подноготной, как решил ее отец, полковник Малуа. Они с Исметом не ощущали барьера в виде кожи и плоти, культуры и веры. То было слияние не только тел, но и душ.
Франсуаза скрывала свою беременность от всех, в том числе от отца, но ему все-таки удалось узнать о ее связи с юным арабом. Когда она увидела Исмета повешенным, у нее начались преждевременные роды. Она до сих пор помнила крохотное восковое личико своей мертвой дочери.
Потом она долго лежала в своей комнате, не ела и не пила. Тяжелая тишина казалась олицетворением зла. В те дни Франсуаза поняла, какая это мука — жить. Она спрашивала себя, где и в чем ее вера. Ей бы хотелось иметь подобное утешение, но отныне его не существовало. На какое-то время она позволила горю захлестнуть себя, но потом выбралась из-под этой лавины, что стоило ей потери души. Случается, сильные не ломаются и не сдаются, но становятся черствыми, как высохший хлеб, которым уже никого не накормишь.
Франсуаза возненавидела людей, потому что зло способно породить только зло. Она говорила плохо о местных и считала их дикарями, потому что все арабы были арабами, и только Исмет оставался Исметом.
Она взращивала, нянчила, пестовала свое безумие. Она научилась бесстыдно лгать, беззастенчиво оскорблять и смеяться в лицо любому человеку. Она любила только животных, потому что они безгрешны. Лошади ее понимали, но люди — нет.
Ее тело было живо, а душа мертва. Потому она и делала, что хотела. Она лишилась инстинкта самосохранения, но, вероятно, Господь решил, что ее смерть в этой трагической цепочке окажется лишней. Или он просто пожелал наказать ее жизнью, лишенной всякого смысла.
Она не собиралась идти по дороге, которую задала обезумевшая судьба, но ей пришлось это сделать. В отместку она была жестока, жестока и нетерпима ко всем, даже к Фернану, обладавшему способностью не только брать, но и отдавать. Больше она не желала любить и не любила, потому что любовь — это нацеленный в сердце клинок. Она всю жизнь горела пламенем, которое никому не давало тепла. Франсуаза видела в приемной дочери свое несбывшееся будущее. Видела, но не чувствовала.
После гибели Исмета и ребенка она осталась с ненавистным ей человеком — отцом. И теперь при мысли о том, что такая же участь, участь разделить общество женщины, которая исковеркала ее жизнь, может ожидать Жаклин, Франсуаза похолодела.
В эти минуты она осознала материнство, как трагедию отречения, неминуемой потери. И вместе с тем поняла, что еще может вернуть частицу своего потерянного счастья, ибо мать — это щит, это оплот и крепость самопожертвования, бескорыстной любви.
— Ты чуть не убила мою сестру. Что ж, тогда застрели и меня, а заодно — человека, который дорог мне больше жизни! — срывающимся голосом произнесла Жаклин.
Она намеревалась пригрозить Франсуазе револьвером, но поняла, что не сумеет наставить оружие на ту, что заменила ей мать, а потому сделала то, что вовсе не собиралась делать, — протянула револьвер ей.
Во взоре женщины был ответ на вопрос, возможен ли обратный путь, способен ли дьявол стать ангелом и превратиться в спасителя. Ветер судьбы может сколько угодно пытаться задуть сердечные угли: если ты жив, они все равно будут теплиться, он не в силах их погасить.
— Я бы не выстрелила в твою сестру: это было все равно, что стрелять в тебя. Ты можешь больше не любить меня, Жаклин, не быть рядом. Я тебя отпускаю. И я все равно тебе помогу. Ты должна уйти прямо сейчас, как можно скорее. Ведь они придут сюда?