Взгляд Байсан был холодным, неумолимым, однако в сердце пылал пожар. Она никогда не видела свою приемную мать такой и не думала, что услышит от нее подобные слова. Она не представляла, как оставит Идриса, отдаст его на волю судьбы и этой женщины. И все же сказала:
— Думаю, придут.
Франсуаза зловеще усмехнулась.
— Пусть приходят! Я буду не я, если они обнаружат этого человека. Сейчас мы отведем его в конюшню и спрячем в сене.
Когда они это сделали, Жаклин выскользнула через заднюю калитку и побежала к Ивонне.
Прошло полчаса, и возле дома появились солдаты. Франсуаза стояла на крыльце, словно королева на пороге своего дворца или воин — возле ворот крепости. Она успела убрать следы крови до прихода военных не только в доме, но и в саду.
— Чем обязана? — холодно произнесла она.
Человек, возглавлявший отряд, отдал честь.
— Где ваша дочь, мадам?
— В гостях у подруги, мадемуазель Ивонны Рикье.
— Это дочь майора Рикье, не так ли?
— Совершенно верно.
Мужчины переглянулась.
— Надо ехать туда. Впрочем… Сударыня, нам необходимо осмотреть ваш дом.
— А в чем дело? — высокомерно произнесла Франсуаза и столь резко подалась вперед, что мужчины отпрянули.
— Для порядка. Вполне вероятно, мадемуазель Рандель вовсе не у подруги. Возможно, она совершила серьезный проступок, о котором мы пока не можем вам сообщить.
Презрительно усмехнувшись и ни капли не дрогнув, Франсуаза посторонилась и пинком распахнула дверь.
— Какой бред! Проходите.
Идрис лежал под охапкой сена, будто в утробе матери. Темнота, запах сухой травы, тепло — все казалось целительным. Ему было бы спокойно и уютно, если бы тело не терзала боль, а пальцы не леденила сталь.
Франсуаза вложила ему в руку револьвер. Идрис не знал, зачем. Чтобы он отстреливался, если его все-таки обнаружат, или чтобы убил себя? Хотя скорее для того, чтобы он не ощущал себя беспомощным.
Идрис вспоминал людей, которые без колебаний пришли к нему на выручку. Байсан, Анджум, Наби, того неожиданно появившегося белого, которого он некогда едва обрек на смерть. Приемный отец Байсан тоже желал ему свободы.
Как сказал Всевышний: «И сердце его не солгало о том, что он увидел» [32]. Думая об этом, Идрис не мог избавиться от чувства, что не сделал ни для кого из них того, что они сделали для него.
Где-то рядом шумно дышал и всхрапывал Джамил, на котором он уедет в пустыню, но не ускачет от истины. В конце концов, Аллах направлял своих подданных не только тропами войны, но и мира, ибо «Неужели вы станете призывать людей к добродетели, предав забвенью себя?»[33]Обыскав дом, солдаты заглянули в конюшню. Идрис слышал, как Франсуаза говорила с ними: в ее тоне и словах звучали издевка и превосходство. Ей была свойственна безоглядная храбрость. Она переступала любую грань, ни о чем не думая и ничего не боясь.
Когда солдаты ушли, она разбросала сено и склонилась над Идрисом. Дала ему напиться, без малейшего содрогания наложила повязки. Ее прикосновения были уверенными и решительными, а пристальный немигающий взгляд темных глаз говорил, что если люди и умирают, то лишь от сердечных ран.
Это потом все они смеялись. Хохотали, слушая рассказ Анджум, как она весь вечер просидела, будто кукла, и Ивонна подавала ей знаки, когда кивать, когда помотать головой, потому что арабка не понимала французский, а подругам Ивонны было сказано, что у бедняжки Жаклин разболелся зуб и она не может говорить. В довершении этого татуировка на лбу Анджум была заклеена пластырем. Веселились, вспоминая, как Байсан и Франсуаза напропалую врали на допросе и как подруги Ивонны, ее родители и слуги в слепом неведении под присягой подтвердили, что мадемуазель Рандель с четырех часов дня и до позднего вечера просидела в их доме. Если что-то и показалось им подозрительным и необычным, они понятия не имели, чем это можно объяснить, и потому сказали то, что сказали.
Следствие по делу о побеге Идриса быстро зашло в тупик. Это была такая путаница, в которой было сложно разобраться.
Никто не мог с уверенностью сказать, кто ранил часового на тюремной вышке. Симон Корто утверждал, что оказался в том месте случайно, что он пытался задержать беглецов, а не помочь им. И что на выручку шейху из оазиса Айн ал-Фрас пришла вовсе не девушка и молодой араб с Кораном руках, а несколько вооруженных бедуинов.
Но в кабинете отца Байсан, где их было только двое, он признался:
— Казните меня или милуйте, господин полковник, я больше не могу это скрывать: я принял ислам, я женат на сестре вашей приемной дочери. И я сделаю все что угодно для них обеих.