На протяжении всего обучения в пансионе светлокожая Ивонна с легким облачком белокурых кудряшек (во время занятий ей приходилось безжалостно стягивать и скалывать их) и смуглая Жаклин оставались лучшими подругами.
Широко расставленные, большие, осененные великолепными ресницами глаза и безупречно вылепленные черты лица последней придавали ей сходство с неким божеством в женском облике. И, вне всякого сомнения, у нее были самые роскошные волосы в пансионе: на редкость густые и такие длинные, что когда она их расчесывала, ей приходилось трижды перехватывать рукой блестящие скользкие пряди.
Конечно, Жаклин чуточку расстраивалась из-за своей более темной, чем у других девушек, кожи, но ее мать и отец тоже были смуглыми.
Она не догадывалась о том, что ради этого сходства Франсуаза пожертвовала дивной белизной своего лица.
В пансионе тайну происхождения девушки знало всего несколько человек из близкого окружения сестры Доротеи. Остальные ничего не подозревали. В конце концов, многие уроженцы юга Франции были и непривычно темноволосы, и вызывающе смуглы.
— Мои близкие убьют меня, если я получу плохие оценки, — пожаловалась Ивонна и в сотый раз спросила у подруги: — Ты сильно боишься?
— Маме глубоко наплевать на то, как я сдам экзамены. А папе — тем более. Но мне будет неловко перед сестрой Доротеей.
— Хорошо иметь таких родителей, как твои, — вздохнула Ивонна. — Тебе уже заказали платье для выпускного бала?
Жаклин вспомнила разложенные на кровати, креслах и ковре образцы тканей самых разных видов: бархат и шелк, тафта и органза, муслин и атлас. От цветов, малахитового, медового, кроваво-красного, коньячного, небесно-голубого, рябило в глазах. А рядом расположились каскады кружев, охапки лент и россыпи пуговиц. Где только Франсуаза взяла все это, равно как и кучу модных журналов?! Не иначе, выписала из самого Парижа, где Жаклин никогда не была и, по правде говоря, не надеялась побывать.
— Мама хотела сшить для меня самое роскошное платье, какое только возможно; папа с трудом остановил ее, сказав, что это всего лишь выпускной бал в пансионе, а не королевский прием.
— Как это здорово! — рассмеялась Ивонна, а Жаклин с улыбкой добавила:
— Моя мама ни в чем не знает удержу.
— Жаль, что у нас не будет кавалеров, — промолвила живо интересовавшаяся этим вопросом подруга. — Глупо учиться танцам, чтобы вальсировать друг с другом! Хорошо, что потом нас ждут и другие балы!
— Надеюсь, после выпуска мы будет видеться?
— Конечно! Ни ты, ни я не уезжаем из города. Просто нам больше не придется вместе жить.
— Ты для меня как сестра, — призналась Жаклин, и в глубине ее души вновь шевельнулись некие странные, глубоко запрятанные чувства. То было что-то вроде смутных ощущений на грани яви и сна.
— А ты — для меня! — ответила девушка, у которой, впрочем, были и настоящие родные сестры.
Передышка закончилась, и девушки погрузились в учебники.
Они молчали около часа, сосредоточенно повторяя материал. Хотя ни одна из них не предполагала учиться дальше (в условиях этой страны такое было попросту невозможно), и их будущее связывалось исключительно с удачным браком, сестра Доротея и другие воспитательницы сумели привить им и ответственность, и убежденность в необходимости знать не только основы счета, чтения и письма.
Ходили слухи, что на самом деле сестра Доротея была дамой благородного происхождения, получившей прекрасное образование, и что она сделалась монахиней из-за несчастной любви. Уехав на край света, она превратила маленький скромный пансион, в котором воспитывались дети местного «высшего общества» из числа европейцев, в незаурядное учебное заведение.
— Как много ты уже прошла! — сказала подруга Жаклин, заглянув в ее учебник. — С твоей памятью ты сдашь все просто блестяще!
— Не такая уж у меня хорошая память, — промолвила Жаклин, откладывая книгу. — Например, я совсем не помню раннего детства. Я будто появилась на свет в этом пансионе. — И, бросив взгляд на несколько поблекшую любимую куклу, добавила: — Вместе с Натали.
— Но ведь ты тяжело болела!
— Да, родители говорили, что я была на грани жизни и смерти и, когда очнулась, мне пришлось заново привыкать даже к ним. Мама считает, что это было мое второе рождение.
— О, Боже, завтра — литература! — простонала Ивонна, откладывая историю и берясь за другой учебник. — Эта копченая рыба, мадемуазель Кадур, меня ненавидит!
Мадемуазель Кадур была старой девой лет тридцати с хвостиком, на редкость бесцветной и некрасивой, зато злопамятной и беспощадной. Она прибыла в эту далекую жаркую страну в надежде вступить в брак, но, к несчастью, здешние мужчины показались ей необразованными и грубыми; да и они, при всем недостатке невест, не жаждали жениться на мадемуазель Кадур. Денег на обратный билет у нее не было, и ей пришлось устроиться в пансион учительницей. С тех пор вот уже пять лет она вбивала в головы юных воспитанниц мысли о том, в мире нет ничего значимее изучения французской литературы и что женский ум приспособлен к упорной работе не хуже мужского.