Девушки закончили штудировать учебники лишь поздним вечером. Жаклин и Ивонна немного пошептались перед сном и вместе помолились Господу за завтрашнюю удачу.
Закрыв глаза, Жаклин представила верблюдов. Когда-то одна из монахинь сказала, что дабы скорее заснуть, надо считать овец, но девушке было проще вообразить именно медленно бредущий по пустыне караван. Она слышала, как наяву, глухой тяжелый перезвон колокольчиков, привязанных к шеям животных, и шуршащий звук их мягкой поступи, видела уходящие вдаль пески, хранящие тайну Вечности. При этом Жаклин считала, что никогда не бывала в пустыне.
Утром в дортуаре царила суета. Воспитанницы натягивали форменные платья, туго заплетали волосы, одалживая друг у друга заколки и шпильки. Кто-то спешно повторял материал, другие горестно охали, третьи испуганно жаловались подругам, что ничего не помнят.
Стараясь не шуметь, девушки вереницей вошли в класс. В воздухе витало напряжение, а внутри каждой из них словно что-то скребло. Высокие окна класса казались окнами в другую жизнь, ибо за ними простирался иной, свободный и радостный мир.
Затаив дыхание, воспитанницы вытаскивали одинаковые с виду белые листочки с таким видом, словно в них была записана их судьба. Постепенно всеобщее волнение передалось Жаклин, и когда до нее дошла очередь, ее рука слегка дрожала, а сердце билось намного сильнее обычного.
Зажав в пальцах роковую бумажку, она быстро прошла к своему месту.
Присев на краешек стула, Жаклин заглянула в свой билет, и у нее отлегло от сердца. Она осторожно оглянулась на Ивонну и одними губами спросила «что?». Сделав страшное лицо, подруга прошептала «Лафонтен[16]», но Жаклин решила, что это не так уж плохо.
Собравшись с мыслями, она поняла, что хорошо знает ответ на вопросы, и когда мадемуазель Кадур спросила, кто готов, подняла руку.
Повинуясь знаку учительницы, Жаклин прошла к ее столу и остановилась. Отвечать полагалось стоя; чтобы приглушить яркий блеск своих глаз, девушка слегка опустила голову, а чтобы казаться скромнее, немного сжалась и вытянула руки по швам.
Пробежав по гибкой и стройной фигуре воспитанницы маленькими водянистыми злыми глазками, мадемуазель Кадур отрывисто произнесла:
— Начинайте, мадемуазель Рандель!
— «Плеяда», — уверенно произнесла Жаклин, — поэтическое объединение, зародившееся в XVI веке. Его возглавлял Пьер Ронсар. Еще туда входили отец французской трагедии Этьен Жодель, написавший пьесы «Плененная Клеопатра» и «Дидона», и…
— Довольно, — прервала мадемуазель Кадур, — вижу, вы знаете ответ на этот вопрос. Теперь расскажите мне о Кристине Пизанской[17] и ее трактате «Три Добродетели».
Жаклин тайком вздохнула. Этот трактат был коньком мадемуазель Кадур: в нем толковалось, каким образом высокородная особа может стать истинной дамой. Девушка решила постараться выудить из него то, что было милее аскетической душе строгой наставницы.
— В жизни богатой и знатной женщины немало искушений. Иные особы полагают, будто они способны стать счастливыми с помощью денег, что они могут удовлетворить любую прихоть и купить расположение каждого человека. Однако автор трактата считает, что нельзя быть богатым без добродетели и никто не может быть счастлив и удовлетворен, не заработав это счастье и удовлетворение собственным трудом, ибо безделье — мать всех грехов, — четко произнесла Жаклин, и мадемуазель Кадур одобрительно кивнула.
— Продолжайте.
— Нельзя поддаваться искушению почувствовать себя лучше прочих людей, соблазниться властью или возможностью отомстить другому за нанесенные обиды. Главный урок для каждой женщины — это урок милосердия, кротости и справедливости.
Наставница кивнула еще энергичнее, а потом вдруг спросила:
— А как должна вести себя дама по отношению к мужчинам? Большинство из них считают нас жалкими и недостойными.
Жаклин с удивлением уставилась на мадемуазель Кадур. Ей не приходило в голову, что эту чопорную особу может волновать такой вопрос.
Мадемуазель Кадур ждала. Забывшись, девушка продолжала разглядывать эту странную даму, выглядевшую гораздо старше своего возраста, с ее старомодными буклями, вытянутым и почти лишенным мимики лицом (из-за чего воспитанницы и прозвали ее копченой рыбой) и узким, напоминающим щель, ртом.
Что-то заставило ее ответить:
— Настоящая дама может чувствовать себя жалкой и недостойной только перед Господом Богом.
— Отлично, мадемуазель Рандель, — промолвила наставница, выставляя оценку. — Вы свободны; пусть ваше место займет следующая воспитанница.
Девушка вышла в коридор. Ее сердце гулко стучало. Еще один экзамен был позади, а потом начнется совершенно новая жизнь; по крайней мере, так ей казалось.
Вскоре в коридоре появилась Ивонна. Она отдувалась и закатывала глаза.
— Что б ей провалиться! Я нарочно прочла ей басню «Змея и пила», только, мне кажется, копченая рыба ничего не поняла. — И с подвываньем произнесла: — «Умы последнего разбора! За исключеньем вздора, вы не годитесь ни к чему, а потому зубами рвете все, что истинно прекрасно!»