— Разве прилично разъезжать верхом так, как это делаешь ты? — поддразнила девушка. — Мадемуазель Кадур сошла бы с ума!
Женщина сверкнула глазами.
— Меня не волнует мнение какой-то старой девы. Я никогда не думала о том, что прилично, а что — нет, ничуть не заботилась об этом и вместе с тем всегда получала желаемое.
Утомленная Жаклин предпочла лечь спать еще до наступления темноты. Воспользовавшись этим, Франсуаза решила поговорить с мужем.
— Наша дочь — само совершенство, — убежденно заявила она. — Сестра Доротея сказала, что та история никак не сказалась на умственных способностях Жаклин. На протяжении всей учебы она была одной из лучших учениц.
— И все же мы должны беречь ее.
— Да, потому кое-что меня беспокоит.
— Что именно? — несколько устало произнес полковник.
— Надо во что бы то ни стало найти для нее белую горничную.
— Но где ее взять?
— Не найдем здесь, выпишем из Франции. Надо немедленно заняться этим вопросом.
Над городом, купавшемся в ее прозрачном серебристом свете высокой луны, царило безмолвие, пока с арабской половины не донося протяжный призыв муэдзина.
Франсуаза поморщилась.
— Еще и это!
— Не беспокойся, в пустыне Жаклин никогда такого не слышала, ведь там нет мечетей, — сказал полковник и заметил: — К тому же всего не предусмотришь.
— Этого я и боюсь.
Утром Жаклин по привычке проснулась рано. В саду заливались птицы, и пахло цветами. По стенам дома ползли зеленые стебли вьющихся растений. Пол был усыпан бликами, напоминавшими золотые монеты.
Девушка прошла в кухню, где Фернан с самым непринужденным видом жарил себе яичницу.
— Не удивляйся — армейская привычка все делать самому, — сказал полковник дочери, отвечая на ее удивленный взгляд.
— Но ведь ты занимаешь высокий пост!
— Да, и у меня полно подчиненных, но дома я не хочу заводить слуг. Довольно конюха, садовника, сторожа и тех женщин, что приходят убирать и готовить днем.
— Почему? — спросила Жаклин, но Фернан улыбнулся и ничего не сказал.
Девушка вспомнила слова из трактата Кристины Пизанской, о котором рассказывала на экзамене. Там говорилось примерно следующее: ты можешь платить своим слугам гроши, но они все равно станут прислуживать тебе в надежде на лучшее. Кто посмеет ослушаться тебя, и какой вес будут иметь плохие слова о тебе? А еще — даже король порой может проснуться не во дворце, а в походной палатке.
— Сварить кофе? — промолвила Жаклин.
— Это было бы отлично! А ты будешь? — Фернан кивнул на сковородку.
— Да!
Полковник взял какую-то банку и посыпал блюдо оранжевым порошком.
— Что это? — спросила Жаклин.
— Разве ты не знаешь? Шафран.
Когда они сидели на террасе за чашками, от которых поднимался белый дымок, словно выписывавший в воздухе таинственнее письмена, полковник поинтересовался у дочери:
— Чем ты намерена заняться днем?
— Пока не знаю. Полагаю, мама придумает. Мне кажется, у нее полно идей.
В лице Фернана что-то дрогнуло, и он накрыл пальцы дочери своей ладонью.
— Прежде чем соглашаться, трижды подумай.
— Я знаю.
— Она хочет выписать для тебя горничную из Франции.
— Зачем? — удивилась Жаклин. — В пансионе мне никто не прислуживал.
— Возможно, из соображений приличия?
— Только вчера она сама говорила, что никогда не обращала внимания на приличия! — засмеялась девушка, и это замечание отнюдь не обрадовало полковника.
Фернан смотрел на Жаклин, и его сердце сжималось от тревоги и счастья. Франсуаза права: их дочь — само совершенство! Большие миндалевидные глаза, густые черные волосы, золотистая кожа, красиво изогнутые губы. Чистая, яркая, пронзительная, влекущая, как огонь, красота! Только бы она принесла этой девочке счастье!
Когда полковник, простившись с дочерью, отправился на службу, Жаклин вернулась в кухню. Что-то заставило ее взять банку с шафраном и открыть ее. Девушка потрогала порошок, кончики ее пальцев окрасились в оранжевый цвет, и ее вновь посетило видение огромных, выжженных солнцем, желтых, как львиная шкура, пространств, раскаленного воздуха и широкого, не заслоненного ни единым облачком, купола неба.
За этими грезами ее и застала Франсуаза.
— Что ты тут делаешь? — спросила она дочь, глядя на банку шафрана в ее руках.
Жаклин вздрогнула, возвращаясь в действительность.
— Я подумала, что этот порошок похож на песок пустыни, — медленно произнесла она.
— Откуда тебе знать! — резко бросила Франсуаза.
Девушка пожала плечами.
— Мне кажется, что я…
Со стороны сада послышались голоса арабок, что приходили убирать дом и готовить еду, и, прислушиваясь к их разговору, Жаклин забыла, что хотела сказать. Воспользовавшись этим, мать взяла у нее банку и поставила на полку.
— Идем.
Однако когда они вышли на террасу, девушка произнесла нечто, еще больше взволновавшее Франсуазу:
— Иногда мне кажется, будто я обладаю способностью понимать то, чего не должна понимать.
— Что ты имеешь в виду?
— Я поняла, о чем говорили эти женщины, хотя я не знаю их языка.
— Такого не может быть, — заметила Франсуаза, с трудом сдерживая панику.
К несчастью, дочь не унималась:
— Они сказали, что им надо переделать уйму дел и хотели, чтобы мы куда-нибудь ушли.