– Правильно, а теперь идеалом настоящего мужика объявлен брутальный хам и солдафон, юмор у него казарменный, отношение к бабе – такое же, семью он считает тылом, где можно пересидеть до следующего боя. В нашей культуре семью до сих пор называют «тылом» – это тоже влияние милитаризации общества. Жена в таком обществе рассматривается как расторопный работник тыла, а не любимая, единственная и прочая пацифистская ересь. Она точно так же работает, как и муж, но должна встречать его с работы, словно он с фронта вернулся, даже если они вместе работают. Вообще, в нашей стране считается, что в сравнении с работой милиции или армейской службой остальное население дурака валяет. На деле это очень слабый человек, уязвимый, неприспособленный, его выдрессировали выполнять приказ, но на гражданке никто не даёт приказов, только посылают в одно место. В семье военного центром вселенной является он сам, все вокруг него пляшут, всё внимание на него, любимого, как он устал форму носить или на параде стоять. Что он там будет ухаживать – я такого не видел. Ухаживать придётся за ним самой бабе. Военные люди на женщину смотрят весьма своеобразно, скажем так. На войне женщина подвергается такому насилию, после которого к ней уже никто не станет относиться, как к предмету воздыханий и восхищений. Ухаживать за этим грязным изнасилованным куском мяса никто не будет. У военных это невольно входит в привычку, женщин они презирают за неспособность защитить себя от них. Деликатно или открыто, но презирают. Уважают только мать, потому что она родила такого замечательного сына, и жену, если рано женился, ещё курсантом, когда невинным мальчиком был, поэтому какие-то светлые чувства сохранились. Ему нужен надёжный тыл, хороший быт, а мужики обычно не любят тех, кто это обеспечивает. Бывает, что ценят, но не любят. Моя третья жена до меня была замужем за кадровым офицером, он уезжал на учения, оставлял её одну с двумя детьми на несколько месяцев, и ему было фиолетово, как она будет справляться. Не царское это дело, голову ломать, на что жить в заброшенном военном городке, где гарнизон ликвидировали точно так же, как любое градообразующее предприятие. Она ездила в пять утра в соседний областной центр на консервный завод, там не платили, но они воровали полуфабрикаты – хотя бы голодной смертью не помрёшь. Он возвращался, уходил в запой, орал, как на нём безопасность страны держится, кого-то из них прямо «с учений» забирали в наркологию. Принудительно. То есть уже с оружием на людей бросались. Весь дом затихал, словно фронтовик вернулся. Они его боялись, ему это очень нравилось. По-человечески с детьми не разговаривал, только цитатами, как из материалов съезда партии, что надо Родину любить, что враг-то не дремлет. Они даже в штаны мочились, когда он заставлял их часами стоять перед ним по стойке смирно и этот бред выслушивать. Он от этого тащился! Жену не любил, но ревновал бешено, а ещё больше бесился, почему она ему не изменяет: не даёт повода сцепиться с другим кобелём. Сослуживцев своих подсылал, чтобы в койку уложили, один её чуть не изнасиловал, руку сломал, соседи вызвали милицию, тут-то всё и вскрылось, но им ничего не было. Сразу прибежал юрист воинской части, стал трясти справками об их подвигах и травмах головы, мол, таких героев лучше не трогать. Муж её хвалил, что она не отдалась, устояла – хороший тыл, надёжный. Очень грузил своей работой, дом превратил в подобие казармы, к детям применял методики «упал-отжался» и прочий курс молодого бойца. Ему казалось, что семья для того и нужна, чтобы проникнуться тяготами его службы, жена обязана этим жить. Всё равно, что я начну домочадцев грузить особенностями производства на нашем комбинате.
– Говорят, так ещё зеки делают. Немилосердно грузят зоной, потому что больше ничего не видели. Как ты не побоялся от такого психа жену увести?
