– Это не власть, если она не хочет или боится работать. У нас вообще нет власти на местах, только высшее сословие. Ни черта не делают, лишь вздыхают. Был на совещании в Мэрии, главу Администрации ждали два часа, как девицу на свидание, словно у нас других дел нет. Застрял где-то. Везде это барское неуважение к людям, к их времени, к своему рабочему времени. Приехал, пока усаживался, кряхтел, как старуха, потом так вздохнул – я встал и вышел. Я понял, что нормального мужского разговора по существу не будет, только эти бабьи охи-вздохи, которые в мужицком исполнении и по телевизору надоело слушать, когда наших политиков и аналитиков показывают, как они тужатся, что бы ещё такого по поводу мигрантов в Европе сказать. Чем они занимаются, где перетрудились, что так вздыхают, как бабы на сносях? Это не власть, не политика, не рулят они ничем, ничего не решают, кроме отмазки своей родни от тюремного срока, если те по пьянке кого на машине переедут или с наркотой попадутся. Когда я начинал работать, у нас в цеху был начальник, который родился до Революции, ему было уже под семьдесят, но были руководители и старше. Тогда по всей стране сидело очень старое начальство, просто древнее. Начальником отдела кадров сидела бабуся, которая родилась в год начала Русско-японской войны. Ничего не слышала, ей называли фамилию Иванов, она записывала: Петров. Их старались не дёргать по пустякам, и все как-то к этому привыкли. Это были заслуженные коммунисты, ветераны Войны и Труда, ни у кого рука не поднималась заменить их хотя бы пятидесятилетней «молодёжью». Но постепенно люди привыкли обходиться без руководства, которое спит на ходу. Нашего древнего бригадира постоянно увозил маневровый тепловоз на станцию: он залезал в заднюю кабину, чтобы сделать там запись в бортовом журнале, садился и тут же засыпал. Ну, что вы хотите, деду за восемьдесят. Его все искали, снаряжали другой тепловоз, чтобы вернуть, опасались, что он пойдёт пешком и заблудится или попадёт под состав. Что однажды и случилось. И тогда их стали потихоньку заменять, а начиналась Перестройка, промышленность разваливалась от старости: у нас было такое изношенное оборудование, что на нём было смертельно опасно работать, в год погибало до десяти человек, а это уже катастрофа. Руководство тогда за это сажали, хотя что может сделать начальник цеха? На свою зарплату новые станки купить? Зарплата начальства тогда была меньше, чем у рабочих, поэтому во власть не рвались, и это был очень важный момент, потому что во власть надо не рваться – там надо работать. Директор комбината получал двести сорок рублей, а рабочий второго разряда, только что закончивший ПТУ – триста, рабочий высшей квалификации получал пятьсот. Поэтому все рвались в рабочие, это было ещё престижно, спасибо советскому кинематографу, промышленность работала, а руководителей было мало, как и должно быть. Но тут пошли аварии на стремительно устаревающем производстве, а стариков привлекать к ответственности как-то нехорошо, поэтому стали назначать молодых. И не предпенсионного возраста, а тридцатилетних смертников. Это казалось необычным, потому что тогда на руководящие посты попадали годам к пятидесяти. Власть тогда не выбирали, а назначали достаточно жёстким приказом через Партком, а это ещё тот НКВД был: отказаться было невозможно. Новый начальник нашего цеха слетел через месяц за участившиеся аварии, следующий отказался приступать к обязанностям даже в качестве ИО – за это его исключили из Партии, наказание по тем временам ощутимое, как поражение в правах. Потом назначили парня сразу после института, но тут погибло трое рабочих: убило током прямо во время запуска станков. Молодого начальника посадили на двенадцать лет, у него осталась жена с ребёнком, у убитых работяг тоже были дети. Он отсидел десять и умер в тюрьме от туберкулёза. Не было никаких амнистий для тех, по вине кого погибли люди.
– А что он мог сделать, если оборудование так глючит?
