Её увезли в районную больницу, и дом сразу опустел, словно душу из него вынули. Денис помнил с детства, что без матери дом сирота, эту щемящую тоску, когда же мама вернётся с работы, чтобы дом снова наполнился жизнью. И он уже тогда умел подавлять это в себе. Отвёл детей к тёще, а сам пробовал пить, но его так рвало, словно он сам был беременным. Ничего не мог есть, питался только апельсинами и сухими макаронами из хозяйственных сумок жены, которые так и не удосужился разобрать. Потом подумал, что не хватало ещё упиться или получить несварение желудка, когда неизвестно, выживет ли жена. Решил вымыть её комнату. Кровать пришлось выкинуть. Выстирал подушки и матрац, вспомнив про слова соседки о сувенирах, всё вынес на помойку и купил новое. Потом откуда-то вспомнил, что есть такая нехорошая примета, согласно которой нельзя проводить тщательную уборку за недавно убывшим человеком. Ему показалось, что Дашка теперь из-за этого умрёт, и это будет точно его вина. Он вдруг понял, как ему без неё плохо, хотя не сознался бы в этом и под пытками. Но почему – не знал. Почему он не отогнал того мужика от неё, не сказал, что это вообще-то его баба, сам не взял сумки – ведь ему же жратву несут! Идёт как посторонний, ещё и гордится этим! Хорошо, что с комбината никто не видел, а то мужики засмеяли бы. Всю жизнь выстроил, опасаясь насмешек посторонних полудурков, а со своими близкими так и не смог ничего выстроить. Всё время они тебе мешали, якобы отнимали свободу, а теперь у тебя этой свободы целых две комнаты, но сидишь в них, как в камере. Оказалось, что мешали они тебе только телевизор смотреть и на диване лежать, а теперь хочется быть нужным и полезным для них, но никого нет. Оказалось, это и есть счастье, что тебя постоянно теребят, ты кому-то нужен, потому что ты живой. Можешь что-то сделать для своих, но не для того, чтобы тебе были благодарны, а чтобы у них всё было хорошо. Теперь всем плохо, и ему плохо, потому что они связаны между собой невидимым нервом. Сидел на полу в комнате жены и ревел, наверно, впервые в жизни. И было так хорошо, что никто этого не видит, разве только Бог. Если Он вообще есть.
Видимо, Бог всё-таки есть, потому что плохая примета не сработала: Даша поправилась. Но что-то умерло в их отношениях, они совсем перестали разговаривать. Он хотел её встретить из больницы, взять такси, но она сама приехала на электричке и даже ни разу не позвонила. Чтобы не дёргать его по пустякам. В это трудно поверить, но почти три года до развода они не общались! Хотя так многие живут. Раньше она всегда выступала инициатором их разговоров, а он считал, что это не мужское дело. Он только подкалывал её как-нибудь едко, а она оправдывалась, спорила, и это было тоже какое-никакое общение. Теперь же как отрезало. Она молчала, а он не умел начать разговор. Или не хотел? Потому что не царское это дело: к бабе подлизываться. Она перестала заходить к нему в цех перед обедом, и он опять сделал вид, что ничего такого не заметил. И главное, они перестали ходить вместе на работу и домой. Хотя, они и раньше ходили порознь, держали дистанцию. Он держал. Чтоб каждый знал своё место.
Вскоре неугомонные бабы с комбината добились, чтобы пустили автобус для работников, который они просили уже лет двадцать, а то сколько можно чапать по темноте и лужам. Но Коркины почти никогда не ездили вместе, как-то так получалось, что она уезжала раньше или позже его. Или ехали вместе, но в автобусе всегда такая давка, что не разберёшь, кто где. Он иногда начинал вглядываться в пассажиров, нет ли среди них жены, а то едут, как чужие – что люди-то скажут? Он начал завидовать мужикам, которые ехали с работы со своими бабами, занимали друг другу места, ухаживали, ждали, заботились, ворчали. Ему раньше это казалось унизительным, а теперь почему-то красивым и очень мужественным.
Он больше не видел жену с хозяйственными сумками, один раз даже не признал её в симпатичной девушке на каблучках, в приталенном пальто и с маленькой дамской сумочкой. Изумлённо вытянул шею, что за красота выходит с проходной комбината. Но узрел, что это его собственная баба и сразу потерял интерес. За продуктами по магазинам она теперь ходила после работы и зависала там в очередях на час. Но он не роптал, а послушно ужинал под руководством дочки, с которой они даже каким-то чудом сдружились. И ему стали всё чаще сниться мучительные сны, в которых они идут все вместе обнявшись, такие лёгкие и счастливые, когда не надо ничего из себя изображать, а можно просто быть собой. И это «просто» – самое трудное, что есть на свете, оказывается.
Теперь он всё это вспоминал под барабанную дробь октябрьского дождя и прислушивался: не шушукаются ли они там в соседней комнате, не замышляют ли чего по поводу его прихода. Но гремел такой ливень, что работу холодильника заглушал.
