Жена лежала без сознания на своей кровати, залитой кровью – это был кошмар какой-то! Он не понимал, откуда в ней столько крови, даже одеяло было пропитано. Неужели это из-за его невинных оплеух? Что за бабы пошли – ударить нельзя! Других и не так бьют, а хоть бы хны. Связался тоже с барыней… Он пробовал набрать ноль-три, но уронил телефон, руки ходили ходуном. Выскочил на лестницу и забарабанил в первую же дверь. Оттуда высунулся сосед, который давеча наблюдал их семейную сцену, увидел окровавленные ладони и майку Коркина:
– Ты чё, жену порешил, придурок!
На счастье, в квартире были какие-то бабы, одна из них пошла смотреть на Дашку, никого больше не пустила, сразу дозвонилась до Скорой и со знанием дела доложила:
– Тяжёлый выкидыш с большой кровопотерей, приезжайте срочно, умирает мать троих детей.
– Дашенька, не смей умирать, – всхлипывал Денис и гладил до ужаса белую руку жены. – А как же мы, лапуля? Прости меня…
– Я про умирает и количество детей для ускорения сказала, а то они к рассвету не приедут, – невозмутимо пояснила соседская гостья. – Ты не тут сиди, а детей уведи в другую комнату. Перепугали их, что они и плакать не могут. Дай им переодеться, сам чего-нибудь накинь, а то как вампир. У меня такое было лет десять назад, когда торф разгружала, кровищи вытекло немерено. Там не только кровь выходит, а ещё другие жидкости, всё перемешивается, поэтому и кажется, что именно крови много. Это отработанная кровь, из стенок матки, вишь, чёрная какая.
– Она что, ребёнка ждала? – прошептал он.
– Знамо, ждала. А ты и не знал? Мужики никогда ничего не знают, только вид делают, что знают всё. Она тяжести не поднимала никакие? Может, напугал кто, машина близко проехала или завыла неожиданно? Всякое бывает. Ноги промочила или поясницу продуло. Когда я своего второго оглоеда вынашивала, то на шестом месяце в гололедицу так упала – перепугалась, что вывалится всё к едрене-фене. Нет, удержался-таки: он у меня цепкий, до сих пор на моей шее сидит. Ну, пойду я, дальше ты сам. Пока ничего не трогай, тут где-то эмбрион лежит – ребёнок ваш не родившийся. И не пускай никого, а то полезут всем подъездом пялиться. До крови нынче все сами не свои, чисто акулы, чужую окровавленную постель на сувениры по кусочку растащат.
Он уложил детей спать у себя в комнате и вернулся к жене. Вдруг подумал, что как-то не по-мужски себя вёл, хныкал, даже прощение просил. И при посторонних! Ещё подумал, что завидное мужское поведение продемонстрировала баба, которая вызвала Скорую. А он только бегал, на лестнице стену испачкал кровью и ещё чью-то дверь – надо бы потом отмыть. Всю жизнь изображает из себя супермена, а на деле собственной жене не смог врача вызвать. Ведь она просила! Но кто ж знал? Может, это он её как-то неудачно ударил, может, забылся и не только по лицу бил? А она сказать не могла? Надо было сразу выпалить, что она в положении… Но она что-то такое верещала, что бить нельзя. И чего он теперь оправдывается? Его ведь никто не собирается обвинять.
– Коркин, а ты у меня живой, оказывается, – прохрипела вдруг жена, и он опять удивился, что она говорит не своим голосом. – Плакать умеешь.
Ему стало досадно, что она всё слышала. И то, как он назвал её «лапулей» и Дашенькой, чего отродясь не было, просил прощение, унижался, хотя она сама виновата…
– Да не грузись ты, – она словно читала его мысли. – Ты-то здесь при чём? Мне с утра плохо, я сама только сегодня узнала, что… Решила с тобой посоветоваться, думала отметим. Отметили вот… Если умру, сразу женись, на меня не оглядывайся, а детей моя мама себе возьмёт, она ещё молодая. И совсем одна. Ты женись, никого не слушай. За тебя любая пойдёт, ты вон у меня какой. Живой…
– Помолчи. Нельзя тебе разговаривать.
– Скажи проще: заткнись.
