Приобретут весь мир полностью

Ланни спросил свою сводную сестру о дяде Джессе. Она была на собрании, где он выступал. Он был старым и худющим, но все еще полным огня. Она очень коротко переговорила с ним. И у неё остался его адрес, который она передала Ланни. Он проживал в малоизвестном отеле в районе Грамерси-парка, недалеко от Юнион-сквер, где Комми, как их называли, имели свою штаб-квартиру. Когда Ланни вернулся в город, он позвонил по номеру. В трубке раздался насмешливый голос, которого он не слышал больше года. Ланни сказал: — «Это твой друг из Бьенвеню. Прогуляйся вокруг парка, и я тебя подберу». Эти двое были тёртыми калачами и умели уклоняться от слежки полицейских и их шпионов.

Маленький парк, который был меньше, чем городской квартал, был окружён железным забором и, по-видимому, посещался только нянями и детьми из домов, стоящих перед ним. Ланни не думал, что нацистские агенты Нью-Йорка будут следить за всеми коммунистами, поэтому он один раз объехал вокруг парка и проследил, чтобы за его машиной не было слежки. Впереди маячила высокая прямая фигура, бросающая вызов возрасту, и совершенно лысый скальп, бросающий вызов погоде. Ланни подъехал, и энергичный старик вскочил машину, и они уехали.

— Ну, дядя Джесс! Я скучал по тебе в Париже, а потом в Лондоне, я полагаю.

— Тебе надо было приехать в Москву. Стоит увидеть город, где будут приняты мировые решения.

Эта пара спорила друг с другом почти четверть века. Это было почти такое же противостояние, как у Ганси с Бесс. Но здесь оно происходило с чувством юмора. Чуткий Ланни полагал или, во всяком случае, надеялся, что благоразумие может повлиять на человечество, и что социальные изменения могут произойти без резни и потерь. Здравомыслящий Джесс сказал излишне оптимистичному мечтателю, что человечество не было сделано таким образом, и его история была написана кровью, а не чернилами. Буржуазная политика была фарсом. И, конечно, он должен был это знать, находясь уже более десяти лет во французской палате депутатов.

Если бы его спросили, зачем он там оставался. Он ответил бы, что это была платформа, с которой он смог говорить народу Франции. Во-первых, о мошенниках, которые их представляли, и, во-вторых, о тех интересах, которые диктовали деньги. Если бы его спросили о положении Франции в настоящее время, то дядя Джесс ответил бы, что оно было, несомненно, хуже с материальной точки зрения, но лучше интеллектуально, поскольку, по крайней мере, французы больше не обманывались. Они знали, кто их враги. Но если его спросить, что французы могли бы с этим поделать, то прослушали бы лекцию марксистско-ленинских теорий. Ланни не спрашивал, потому что он все это слышал раньше, и сказал своему дяде-пропагандисту, что это похоже на грамм-пластинку.

Ланни рассказал об обитателях в Бьенвеню, и как они ладили под режимом Виши. Потом о Ньюкасле и о людях там. Он не упомянул Джесса Робби, потому что Робби ненавидел и боялся своего почти зятя, и не испытывал к нему никакого чувства юмора. Было вполне справедливо упомянуть Робби Джессу, потому что у Джесса было чувство юмора, и, конечно, он воспринимал ненависть и страх Робби, как само собой разумеющиеся. «Полагаю, он зарабатывает деньги бочками», — заметил дядя, и племянник ответил: «Цистернами». Он не вдавался в подробности, не желая поставлять материал для красных выступлений Джесса в Нью-Йорке.

Красный депутат рассказал о своих приключениях, побеге из оккупированной нацистами Франции в Россию. Он и его жена не осмелились путешествовать вместе, поэтому она уехала к родственникам, которые были крестьянами в Нормандии. Предположительно, она все еще была там. Он не имел возможности общаться с ней и мог только надеяться, что она не была среди тех, кто был «сдан по требованию» нацистам. Миллионы семей были разбиты и разбросаны по всей Европе. Поляки и чехи, бельгийцы и французы, и прежде всего евреи и левые, которые понятия не имели, увидят ли они снова своих мужей или жен, родителей или детей. Если это правда, что нищета любит компанию, то Джесс Блэклесс мог бы найти большую компанию среди беженцев прямо здесь на острове Манхэттен.

Он рассказал о своей жизни в Советском Союзе, стране своей мечты, где все мечты сбылись. Все работали, и каждый день работа приближала их к цели социализма. Все были бедны по американским стандартам, но это было не потому, что советская система не могла производить товары. Это было потому, что проклятые нацисты вынудили, чтобы все, что осталось от скудного прожиточного минимума, шло на военное производство. Сам Джесс не простаивал. Он был принят в качестве советника по делам Франции в Наркомат иностранных дел и прочитывал гранки издания на французском языке журнала Интернациональная литература. Кроме того, он нарисовал несколько картин, которые русские хвалили и демонстрировали. Их любовь к искусству имела глубокие корни, и они в максимальной степени использовали каждый талант, проявляемый малым ребенком или франко-американским беженцем на восьмом десятке.