— Уходим? — скептично глянул на меня Эйнинген, — или всё-таки попробуем пойти на контакт? У этих летающих бомжей точно есть хотя бы крепежи.
— Ты уже принял решение — остаешься здесь или возвращаешься?
— Улечу с тобой, — хмыкнул маг, — уйду Зовом, как преодолеем слой. Не нравится мне этот мир. Здесь смертных размножают как пчел.
— Ты же ничего еще не видел?
— Хватило того, что ты рассказывал нам.
— Тогда рискнём.
Человек, да и любой разумный, существо, конечно, пластичное. Но также, по словам кого-то умного, кого я не помню, он является рабом привычки. Инертность и инерция мышления. Взлетающий вверх Эдвард Эйнинген на полном серьезе был уверен, что сейчас занят тем, что страхует меня от возможного конфликта. Я, являясь Кирном Джаргаком, был железно уверен, что конфликт будет, потому что он есть всегда.
Капитан воздухоплавательного ковчега, смуглый плотный атлет с маслянисто-черными волосами, посчитал, что на его территорию занесло одинокого Бесса, применившего Зов к Матери. Кто применяет Зов во Внешнем Мире? Только загнанные в угол, отчаявшиеся, слабые. Беглецы, наконец-то обнаружившие цивилизацию.
Добыча.
Резкий взмах одетой в пёстрый, переливающийся едва ли не всеми цветами радуги шелк руки, повелительный выкрик, и вот, в мою сторону уже бежит два десятка смуглых матросов со сталью наголо, за которыми неспешно спускаются три Бесса…
…и все трое ниже двухсотого уровня.
Как и предполагалось, это будет узаконенное ограбление. Хотя… я мельком глянул на важно скрестившего руки на груди капитана, не отрывающего от меня взгляд, и поменял решение. Не ограбление. Мародёрство.
Смертных я проигнорировал, даже когда они подбежали ко мне вплотную. Удары дубинок, как и попытки свалить меня на землю, были заведомо обречены на провал, зато отсутствие видимого сопротивления оказало на приближающихся бессмертных чересчур расслабляющее действие. В воздухе коротко свистнули три обрывка цепи, дробя бывшим землянам черепа. Тела еще не успели упасть, как я уже схватил мачете, переводя мутузящих меня людей в неживое состояние.
Грубо, быстро, кроваво. Несколько взмахов оружием и хвостом приносят то, что очень мелочный человек назвал бы победой. У меня на Земле уходило в три раза больше времени, чтобы покромсать курицу в суп. Изящество, искусство боя, плавность движений, смертоносная грация? Зачем? У меня сила десяти обычных людей, длинные руки и длинное рубило, для которого плоть, обернутая кожей и тканью, совсем не является препятствием.
Атаковать капитана на его корабле я не успел. У поддерживающего меня мага была своё видение ситуации, но совершенно не было видения потенциального поля боя. Эйнинген мог стрелять либо по деревне, либо по оболочке дирижабля, закрывающей ему обзор. Выбор был крайне невелик.
Три импульса с задержкой в секунду разорвали в клочья верх оболочки, заставляя громоздкую деревянную конструкцию упасть на деревенскую площадь. Треск ткани и дерева, грохот, столбы пыли, визжащие разбегающиеся люди… а потом это всё накрывается самой большой рваной тряпкой в мире.
Система радостно пиликнула, оповещая о том, что нашим отрядом уничтожены еще два бессмертных, принадлежащие к классу «магов». Их определенно убило при падении. Я вздохнул, тоскливо озирая огромную массу обёрнутых тканью обломков посреди деревни, покосился на виновато косящегося Эйнингена, заходящего на посадку, и закрепил рукоять мачете на самой длинной из имеющихся цепей. Этим я буду тыкать в то, что пошевелится под тканью бывшей оболочки.
Вот тебе и дипломатия…
Эдвард сдул падающую на глаза криво обрезанную чёлку и неловко пожаловался:
— Как-то нехорошо вышло…
Я скабрезно улыбнулся, говоря ему, наверное, самую страшную фразу в жизни:
— Добро пожаловать в Джаргаки!
Жители деревни удирали сломя голову, вместе с уцелевшими матросами. Хватая детей на руки, таща за собой стариков и старух, смертные без оглядки и врассыпную устремлялись под кроны деревьев. Это показалось мне странным — беглецы не оглядывались на нас и не останавливались, достигая деревьев, а продолжали убегать. Почему?
Своими наблюдениями я поделился с Эдвардом, который от них просто отмахнулся, сообщив, что я слишком страшен даже на большом расстоянии, особенно для невысоких и худощавых туземцев. Оспорить подобное хотелось, но время поджимало — нужно было не только проконтролировать отсутствие разумной жизни на дирижабле, но и частично его разобрать на нужные железяки.
А через четыре часа инженерных работ и обдирания разломанного остова бывшего воздушного корабля, Эдвард Эйнинген, всемирно известный маг-оружейник, внезапно упал на четвереньки и закашлялся, сплевывая кровь. Когда он поднял на меня взгляд, я увидел, как белки его глаз наливаются кровью.
— Заразился… — прохрипел он, пуская пару струек крови из носа, — …болезнь…неизвестна. Улетай.
— Поздно, — мрачно сказал я, рассматривая появившуюся мигающую иконку, — я тоже болен.
