А Ива, еще раз громко всхлипнув, прошептала:
– Мы с ним, наверное, больше никогда не увидимся.
Пелагее стало страшно от потухшего голоса внучки – будто говорила не девочка, а отжившая свое старуха.
Пелагея тихо спросила:
– Этот мальчик? Он тебе очень дорог?
– Какая теперь разница, – вздохнула Ива, утираясь платком и пытаясь улыбнуться Костику.
Тот испуганно глядел на старших. Его ложка, зажатая в кулачке, еще ни разу не окунулась в суп.
Пелагея вздохнула. О на-то радовалась, что все так удачно сложилось с Дубовыми, а Ивушка от этой новости ревела теперь, как на похоронах.
Дети идут туда, куда поведут старшие. Дети не вольны выбирать дорогу.
Пелагея поднялась и скрылась в комнатке. Той, в которую внукам запрещалось заходить. «Там живут бесята», – предостерегала бабка. Иве и Костику хватало этого объяснения, они боялись и Пелагею, и чертят. Причем неизвестно, кого больше.
Часы шли, а Пелагея не показывалась. Иванна, играя с молчаливым Костиком в кубики, начала переживать. Вдруг бабулю от всех напастей хватил удар? Кому они с Костиком тогда вообще будут нужны? А она тут распустила нюни. Дурында! Всем сейчас тяжело. Надо быть сильной!
К вечеру Пелагея вышла из комнаты. В руках у нее был графин со ржаво-коричневой жидкостью, похожей на светлый квас.
– Пойду отнесу Катерине, – сказала Пелагея. – Она рыжая, у нее все получится.
Иванна округлила глаза.
– Бабуль… Это… ведь из-за меня… это для меня?
Пелагея молчала.
Иванна подскочила к бабушке и выхватила из ее крючковатых, как и положено ведьме, пальцев графин.
– Я сама отнесу! От отвара мне стало лучше! Я здорова! Сиди дома! На улице дождь!
Про отвар Иванна не соврала, мерзостное на вкус снадобье и правда хорошо помогало.
– Прости, прости, прости меня! – залепетала Ива, прижимая к себе булькающий зельем графин. – Столько хлопот со мной!
– Не надо, Ивушка! – испугалась Пелагея. – Возьмешь беду на себя!
Ива знала про это. Про возможную беду. Но Мишка не подведет.
– Бабуль, это ведь мне надо, не тебе. Я отнесу. Ничего не случится. Я Мишке отдам. Он честный. И мне он точно графин вернет!
Пелагея вздохнула. А внучка продолжала смотреть на нее, решительно сжав губы. Угловатая, нахохленная, с баранками косичек – утенок, а характер каменный. Вся в мать. Смелая и безрассудная.
Пелагея неловко сняла с себя шумящую привеску – конька с утиными лапками.
– Возьми хотя бы это. Пусть огородит. Только не отдавай Мишке своему, – Пелагея не сдержалась и желчно хмыкнула, – на память. Эта вещь принадлежит нашей семье. Привеска очень ценная.
– Конечно, не отдам! – заверила Ива, принимая украшение.
– Обереги работают, если в них верят, – напомнила Пелагея.
Иванна кивнула.
– Вот еще листок с указаниями. И не забудь настращать Лебедевых. Скажи, мол, если не вернут графин, обрекут себя на беды. Графин проклят.
Ива снова кивнула. Она все это знала. Сама нашептывала же.
Девочка сунула ноги в галоши и, виновато глянув на бабушку, достала из сумки, брошенной у порога, свой старый платок.
Пелагея хотела сказать, что она не против подарка этого мальчишки, но потом рассудила, что внучка права – не стоит дразнить Катерину.
Ива надела пальто и поспешила к Лебедевым.
Клавдия Ивановна сидела у окна, подперев полной рукой второй подбородок, и глядела на улицу, высматривая Катерину и Павла. Но никто из них не торопился домой, хотя уже смеркалось и моросил противный дождь. Взгляд Клавдии Ивановны вылавливал из унылой осенней серости хмурые лица прохожих, жавшихся к дому, подальше от разъезженной, похожей на жидкое тесто дороги. Клавдия Ивановна устала за день, наготовила пирогов, первое, второе, компот. Все запасы-то с собой не увезти, вот и ели каждый день как на праздник. А еще она строчила письма. В горсовет и газеты, в инспекции и прокуратуру.
– Хуже войны, хуже войны, – вздыхала Клавдия Ивановна. – Не враги гонят, а свои. И ведь только все выкопали, убрали. Продать бы что-то, да у всех в округе одна беда.
Мишка сидел на низкой скамейке у печки и подшивал валенки: если сейчас не починит, потом не до валенок будет.
– Катерина идет, – сообщила Клавдия Ивановна и тяжело поднялась с наблюдательного пункта, чтобы встретить невестку.
Зашла Катька, осунувшаяся, уставшая. Анютка на ее руках тихо похныкивала, умаявшись за день реветь. Клавдия Ивановна приняла у невестки младенца.
– Переодеть ее надо, – сказала Катька.
– Не нашла Павла? – крикнула Клавдия Ивановна из комнатки, куда ушла с ребенком.
– Найдешь его, как же! – громко ответила Катька, разуваясь. – В пивной нет, у Олега тоже. Наверное, косорыловку[6]с дружками варят, – и уже тише забормотала себе под нос: – Точно порчу навели. И из города выселяют одними из первых. Комнату в Рыбинске надо искать, куда ехать-то… Тяжело как без Павла! Ох, тяжело…
Катька бросила взгляд на брата и неожиданно заговорила о другом:
– Видела на ведьминой внучке мамин платок.
Мишка всадил штопальную иглу в подошву валенка и вскинул голову.
– Надеюсь, ты не начала ей высказывать? Я сам подарил! – забеспокоился он.
