Направляясь к своей лошади, ординарец главнокомандующего корнет Герсеванов столкнулся с дежурным генералом. «Куда это тебя послали? К Ермолову?» Коновницын взглянул на часы: начало шестого, Ермолов вряд ли у себя, должно быть, всё еще у Шепелева. «Поезжай скорее в Спасское!» Дороги туда от Тарутино было семь верст, но в Спасском Герсеванов Ермолова не застал: генерал отправился к князю Гагарину. И на квартире князя его не оказалось: уже уехал к себе в Леташово. Герсеванов пустил коня галопом.
…Отпустив поводья, Ермолов предоставил коню самому отыскивать дорогу и покачивался в седле, поддавшись сладкой дремоте. Обед удался на славу: Шепелев угощал гостей лучшими кушаньями и редкими плодами, и вин где-то раздобыл хороших, а не таких, что после в голове шумит и во рту словно полк ночевал. Гвардейская музыка была отменная! Видно, что привыкли играть на балах. Как Депрерадович отплясывал трепака! Ему уж, наверное, лет пятьдесят, а вон какой молодец! Сзади послышался топот копыт.
– Ваше превосходительство! – просипел охрипший молодой голос. – Вам секретный пакет от главнокомандующего!
Нахмурившись, Ермолов спешился, вошел в избу, спросил огня, распечатал пакет. Вся армия должна быть готова к выступлению к шести часам вечера, за исключением 4-го егерского полка, которому остаться в деревне, разводить костры и наблюдать шалаши… Колонна генерала Орлова-Денисова атакует левый фланг французов – кавалерийский корпус генерала Себастиани… Корпуса генералов Багговута и Остермана-Толстого движутся к деревне Тетеринке…
– Что ж так поздно? – гневно воскликнул генерал, обернувшись к ординарцу. – Где тебя черти носили?
Корнет опешил от неожиданности и не нашелся что сказать. Алексей Петрович снова застегивал шинель:
– Сам поеду в Леташевку, скажу, что не успеем. Тебя, брат, за смертью посылать.
…Люди лежали на биваках раздетые, у костров варили кашу, иные пели, сев в кружок. Завидев главнокомандующего в сюртуке, фуражке и с нагайкой, вскакивали и кричали: «Здравия желаю!»
– Это как понимать? – обернулся Кутузов к Коновницыну, громко сопя.
Коновницын молчал, думая про себя, что Толь, шельмец, немецкая бестия, нарочно остался в Леташевке, зная, что будет гроза. В Тарутино они выехали уже в восьмом часу вечера; Герсеванов, видно, разминулся с Ермоловым. По крайней мере, только двое из корпусных командиров вообще знали о готовящемся выступлении – от самого барона Беннигсена, более никто приказа не получал, генерал Уваров и князь Голицын послали много кавалерии на фуражировку за восемнадцать верст от лагеря, артиллерийских же лошадей отвели на водопой. Зато генералы Багговут и Остерман-Толстой в один голос уверяли, что к выступлению армии никакой остановки быть не может, умоляя дозволить им идти.
– Кто здесь старший квартирмейстерский офицер? – спросил Кутузов, озираясь вокруг себя.
Подполковник Эйхен, не подозревая ничего дурного, вышел вперед и принял на себя потоки ужасной брани, завершившиеся выкриком: «Гнать его из армии!» Одной жертвы фельдмаршалу показалось мало.
– Это что за каналья? – спросил он, завидев краснощекого офицера в зеленой фуражке и солдатской шинели, ехавшего на маленькой толстой лошадке.
На свою беду, офицер оказался капитаном квартирмейстерской части. Ему тоже досталось на орехи, после чего Кутузов послал записочку к Беннигсену с просьбой повременить с выполнением плана и уехал восвояси.
В Леташевке оказалось, что Ермолов уже разослал офицеров с письменными распоряжениями о начале движения. «Чёрт знает, что такое!» – вспылил Кутузов, когда Коновницын доложил ему об этом. Через полчаса вновь потребовал его к себе и приказал отменить выступление. Ермолов разослал по корпусам приказ остановить войска и уехал к себе на квартиру; фельдмаршал велел Коновницыну объявить ему, чтоб убирался вон из армии. Корнет Герсеванов сидел под арестом, дожидаясь суда: если выяснится, что он не был в авангарде, его расстреляют. Но тут оказалось, что все ординарцы разосланы и некому предупредить генерала Орлова-Денисова, который первым должен атаковать на рассвете. В глухую полночь корнет поехал на ощупь лесом, успел до рассвета исполнить поручение, вернулся к утру и был прощен. Да и за Ермолова Коновницын замолвил словечко. Выступление перенесли на сутки.
Наконец-то в поход! Пора! Засиделись! Оставшиеся в лагере завидовали уходившим товарищам, но и им выпало важное дело: бить зорю, жечь костры, будто бы всё как обычно, – чтобы разбить француза, надо его обмануть. Тайна, скрытность! Даже куст в лесу ничего понять не должен!
До сих пор всё складывалось удачно: ночь выдалась не очень темная, хотя и с облачным небом, погода стояла сухая, а земля была влажная, так что шли по ней без всякого стука – ни от сапог, ни от колес. Людям строго-настрого запретили курить трубки, высекать кремнём огонь и кашлять, говорить полагалось шепотом, лошадей удерживать от ржания.
