Обер-шталмейстер вспыхнул, сделал движение, чтобы вмешаться, – резкий жест остановил и его.
– Зачем вы явились в Москву? Шпионить?
– Нет, сир, я доверился чести ваших войск.
– Какое вам было дело до моих войск? Это вы распаляете жестокость населения, обращая ее против моих солдат! Взгляните, что сталось с Москвой! Пятьдесят таких негодяев, как вы, довели ее до этого состояния! Но вы просчитались! Борьба со мной – неравная борьба! Через шесть недель я буду в Петербурге! А что до вас, всё кончено. Жандармы, уведите его! Расстрелять его на месте! Или нет, пусть его судят! Пусть его судит военный трибунал и расстреляет в двадцать четыре часа! – добавил он, обернувшись к генералу Раппу.
До сих пор лицо Винцингероде казалось напряженным и встревоженным, но теперь растерянность сменилась холодным гневом.
– Я двадцать три года жду смерти от французской пули, – с достоинством ответил генерал. – За жену и детей я спокоен: они находятся под покровительством императора Александра.
– Увести! – крикнул Наполеон.
Винценгероде сам вышел в дверь, не позволив жандармам к себе прикоснуться. Наполеон удержал Нарышкина.
– Вы ведь сын обер-камергера?
– Да, сир.
– Почему же вы служите этим иноземцам? Вы, русские, – храбрецы, я вас уважаю, но служить таким негодяям, как он? Служите вашим русским!
Пухлая нижняя губа Нарышкина выдавалась вперед, как у австрийских Габсбургов, серые глаза смотрели холодно и твердо.
– Я служу своему государю и своему отечеству, – ответил он.
Мюрату, Коленкуру и Раппу хотелось провалиться сквозь землю от стыда за императора. Нарышкина тоже увели.
Когда дверь за жандармами закрылась, Коленкур принялся доказывать Наполеону, что насилие в отношении пленного, немца, носящего звание генерала российской армии, будет иметь самые пагубные последствия. Во-первых, Винцингероде родился в Пруссии, и его отец служил в прусском войске. Расстрелять бывшего подданного прусского короля – не самый красивый жест в отношении союзника. Во-вторых, в сражении под Асперном Винцингероде участвовал как генерал-лейтенант австрийской армии и был там ранен; австрийский император не оценит сурового приговора своему герою. Наконец, на русской службе генерал находится с мая, то есть он вступил в нее до начала военных действий. Князь Кутузов скоро узнает о его пленении; французские генералы, находящиеся в руках у русских, могут поплатиться жизнью за расстрел Винцингероде.
– Хорошо, пусть его судит вестфальский король, – упрямо сказал Наполеон.
Рапп украдкой вздохнул, Мюрат пожал плечами. В тот же день Винцингероде и Нарышкина посадили в карету, взятую в Москве, и отправили под конвоем на запад.
Москвичи, возвращавшиеся на пепелище, не могли найти своих бывших домов и терялись в городе, лишившемся своих примет. Из без малого четырнадцати тысяч домов уцелело едва ли полторы тысячи, на месте остальных торчали печные трубы среди головешек; с Тверского вала можно было разглядеть Калужские ворота. В разбитые окна и двери задувал ветер, занося с собой снег; заборов не осталось вовсе; зато на пустырях, образовавшихся на месте садов и огородов, гомонили мальчишки, играя в казаков и французов. Большая церковь Страстного монастыря оказалась единственной, пригодной для совершения Божественной литургии, – там и отслужили торжественное молебствие об освобождении Москвы.
Отбитые у французов обозы препровождали к дому Козицкой на Тверской, где поселился Иловайский 4-й. После пленения Винцингероде он принял командование обсервационным корпусом, посылая партии преследовать неприятеля, но более ничем не занимался. Бенкендорф, вынужденно наводивший порядок в городе в ожидании нового начальства, заехал посмотреть, чем он занят: оказалось, казаки свозят к своему атаману церковную утварь и образа в ризах, а тот делит это всё на две кучи: что побогаче и что победнее. Сдерживая себя со старшим по званию, Бенкендорф всё же спросил, зачем генерал утруждает себя этой работой? Все эти вещи следует отдать без разбора духовному начальству.
– Нельзя, батюшка, – густым басом отвечал ему Иловайский, – я дал обет: если Бог сподобит меня к занятию Москвы от рук вражьих, всё ценное, доставшееся моим казакам, отправить в храмы Божьи на Дон, а данный обет надо свято исполнить.
У Китайгородской стены хоронили мертвых; на площадях раздавали продовольствие живым. Где-то уже принимались за работу, стучали топоры и молотки. Экипажей в городе почти не осталось, всем и всюду приходилось ходить пешком, да чтоб успеть засветло: фонари разбиты. На крыльце каменного дома с заколоченными окнами первого этажа стоял растерянный управляющий, высланный господами на разведку и не знавший, как ему быть: жившие в доме французские офицеры приспособили бальный зал и библиотеку под сортир. Во второй этаж не войти – нечем дышать; как прикажете всё это вычистить? Немыслимо; разве что всё сломать да заново выстроить. Вот тебе и образованный народ…
