– Вам сейчас лучше, чем нам, – снова заговорил полковник. – У вас есть надежда. Вы ждете, что всё это кончится, и станет, как раньше. А наша надежда… Вот только вы тоже ошибаетесь, как и мы: как раньше, уже не станет.
Он вскинул два пальца к козырьку, повернулся через левое плечо и быстро зашагал к дому военного коменданта.
Подковы лошадей больше не стучали по булыжникам: теперь фиакры катили по берегу Сены, ее запах ощущался даже отсюда. Снова свернули. Должно быть, они уже едут вдоль Марсова поля. Мале вспомнил праздник Федерации, Алтарь Свободы, себя молодого, присягавшего Нации… Когда на суде председатель потребовал у него назвать имена сообщников, Мале ответил: «Вся Франция и вы сами, если бы мне удалось». Он ни о чём не жалеет. Если бы у него был еще один шанс, он повторил бы всё сначала. Ему просто не повезло. Для свершения великих деяний необходима толика везения – Бонапарт это знает по себе. Ему повезло, а Мале – нет. Потому Бонапарт и чувствует себя избранным: ему часто улыбается удача. На суде у Лагори спросили, почему он поверил Мале, тот ответил: «Я видел 18 брюмера революцию, произошедшую точно так же». Жалко беднягу Сулье: он поверил в Мале и за это поплатится жизнью. И Гидаль, и Боккечампе, и еще восемь человек. Только Рато в последний момент заменили смертный приговор условным. Да, еще полковника Рабба оправдали: в свое время он входил в состав трибунала, осудившего на смерть герцога Энгьенского. Надо же, купил себе жизнь чужой смертью.
Фиакры остановились, дверцы распахнулись. Ну точно, они у заставы Гренель. Мале узнал два домика с колоннами, сложенными из отесанных камней разного размера. Заставой уже лет двадцать никто не пользуется; можно поклясться, что портик с колоннами давным-давно превратили в отхожее место. День сегодня пасмурный, не жалко умирать.
Выбравшись из фиакра, Мале потянулся – и вдруг рассмеялся, увидев людей, забравшихся на деревья позади расстрельной команды. Вот они, настоящие парижане: ради зрелища претерпят любые неудобства. Двое из осужденных отошли к заставе отлить (им тоже пришла в голову мысль насчет нового назначения портиков). Приговоренных построили; Лаборд, сидевший верхом, зачитал приговор. Гидаль выслушал его с непокрытой головой, потом снова надел свой кивер. Барабанная дробь. Глаз никому не завязывали.
– Позвольте мне командовать расстрелом! – донесся голос из шеренги смертников.
Лаборд сделал отрицательный жест рукой и поднял обнаженную саблю. Вторая барабанная дробь. Гидаль снова снял кивер и швырнул назад через плечо.
– Стреляйте сюда! – крикнул Лагори, потыкав пальцем себе в грудь напротив сердца.
Залп! Несколько человек упали, Мале, Гидаль и Лагори остались стоять. Бок, однако, ожгло; Мале потрогал его рукой, ощутив горячее и липкое. Залп! На ногах был только Гидаль. Залп! Наконец-то упал и он.
– Да здравствует император! – выкрикнул одинокий голос.
– Твой император смертельно ранен, как и я, – прошептал Мале непослушными губами.
Вот оно – это поле, где они сражались семь недель назад, чтобы войти в Москву. Голая земля, вытоптанная тысячами ног, два холма со срезанными ядрами верхушками, поваленные деревья, точно какой-нибудь исполин махал здесь косой… Множество тел так и не убраны – запах, запах! От него мутит. Мародеры похозяйничали вволю, но им не придет в голову похоронить обобранные ими тела. Вон там, где трупы навалены друг на друга, с них даже не сняли одежду: русские поверх французов, французы поверх русских… Повсюду пробитые кирасы, шлемы, порванные барабаны, лоскуты мундиров и залитых кровью знамен. Воронье носилось тучами над полуразложившимися мертвецами и раздутыми тушами лошадей; собаки, рыскавшие среди них, поднимали окровавленные морды и провожали взглядом идущих. Солдаты шли, зажимая руками носы и рты, но не могли не оборачиваться: ужасное, отвратительное, отталкивающее зрелище вместе с тем неудержимо привлекало их взгляды. Скоро по рядам побежали слухи о том, что некоторые тела еще шевелились. Вечером на биваках рассказывали друг другу о гренадере, которому перебило обе ноги, однако он выжил, питаясь мясом убитой лошади, в остове которой он поселился, и сухарями из ранцев убитых. Француз? Да. Хотя, может быть, русский… Нет, непременно француз!
«
Милостивый государь мой Иван Петрович!
Я в Москве, или, лучше сказать, среди развалин ее, гласно мщения требующих. Трудно было сюда въезжать. Мы оба с графом Ростопчиным, сидя в дормезе, давали свободно течение горьким слезам. В Пречистенской части только восемь домов, а в Пятницкой – пять. Грустно смотреть! Теперь вижу я, что Москва не город был, а
