Корпус Дохтурова шел к Доброму, рассчитывая встать поперек большой дороги и устроить французам баню. Справа слышалась беспрерывная орудийная пальба, до самого Красного всё затянуло дымом. Было уже далеко за полдень, все досадовали, что слишком тихо идут, хотя снег из-за оттепели налипал на колеса орудий, а лошади увязали в нём по колено. Наконец полки остановились на небольшой возвышенности, спускавшейся к большой дороге, и выставили вперед орудия.
На дороге, за березовой рощей, что-то шевелилось во мгле; генерал Тормасов со свитой тщетно пытался разглядеть, что же это такое; пехотные и артиллерийские офицеры тоже таращились на дорогу… Солдатам приказали кричать «ура!», чтобы понять, свои там или чужие. Как только крикнули, со стороны дороги блеснул огонь, визжащее ядро ударилось в землю, обдав снежной грязью всадников, лошади пятились и вставали на дыбы, одна упала, другой перебило ногу, с генерала слетела шапка… Артиллеристы открыли огонь по дороге, целясь на вспышки неприятельских выстрелов.
В ящике, принятом из парка под Малоярославцем, несколько зарядов оказались испорченными: вылетев из ствола, ядро падало тут же, рядом, и катилось по земле. Поручика, командовавшего батареей, прошиб жаркий пот: а ну как явится генерал Капцевич и увидит такое? Да он тут всех в порошок сотрет! Еще один негодный заряд – что ж за наказание! Ну вот, наконец! Ядро улетело, скрывшись из глаз.
Смеркалось, неприятельские орудия смолкли. Толпы французов спасались в лесах; по дороге тащился обоз: военные фуры, частные экипажи, брички, подводы. Завидев русских, французы бросили их без сожаления и повлеклись дальше, еле передвигая ноги. Командиры передали строгий приказ: к обозу не подходить! И всё же неслухи не удержались от соблазна там порыться. Из одной брички, завалившейся набок, со звоном высыпалась фарфоровая посуда – должно быть, какой-нибудь французский генерал хотел порадовать жену. Позже рассказывали, что в одной из карет нашли маршальский жезл Даву.
К ночи совсем потеплело, стал накрапывать дождик. Несколько команд отрядили за фуражом для лошадей, который пришлось отыскивать по деревням, блуждая в темноте. Зато возвращаться было легко: бивачные костры горели, подобно фонарям на столичных улицах. Каша с говядиной! Какая роскошь после целого дня на сухарях! Сено, впрочем, оказалось негодным: черным, гнилым; лошади отказались его есть и остались голодными.
Промозглым утром батальон Московского полка с отрядом кавалерии и четырьмя конными орудиями отправился к Днепру собирать шатавшихся там французов. От влажных лугов и болот поднимался густой туман, сверху сеялся дождь; лошади надрывались, вытаскивая орудия из липкой грязи. Зачем их только взяли с собой? Французы, встречавшиеся небольшими группками, были большей частью безоружны и жалки в своих удобных и прочных, но тонких мундирах. Их загоняли в огороды при маленькой деревушке, и к вечеру их набралось около двух тысяч. Кавалерия осталась их охранять, пехота ушла вперед, артиллерия с трудом пробиралась по грязи почти целую ночь.
Наполеон шел пешком, опираясь на палку и останавливаясь каждые четверть часа, словно его удерживала незримая веревка, натянутая между ним и Неем. Нетерпеливые уходили вперед, обгоняя своего императора.
Поздним вечером достигли Дубровны, где всё было деревянное, даже церкви. Солдатам, привыкшим за последнее время видеть одни развалины, было странно входить в совершенно целый город, не покинутый населением, где можно поесть и обогреться. Догнавший армию гонец принес черную весть: арьергард Фридриха, оставленный в Красном, полностью изрублен; город и окрестности заняты войсками Кутузова.
Ночью часовые, охранявшие сон Наполеона, слышали, как он стонал и вскрикивал. На следующий день он собрал генералов: нужно как можно скорее достигнуть Минска с его провиантскими складами, это единственный способ спасти остатки армии. Не успел он вымолвить эти слова, как явился польский офицер с известием о том, что Минск – в руках русских: три дня назад саксонский корпус Ренье был атакован генералом Остен-Сакеном из армии Тормасова, князь Шварценберг со своими австрийцами двинулся на помощь саксонцам, и в открывшуюся брешь проник адмирал Чичагов, заставивший минский гарнизон отступить к Борисову.
Наполеон молчал, генералы тоже. Наконец раздался сиплый голос императора:
– Ну что ж, нам не остается ничего другого, как проложить себе путь штыками.
Ребенок плакал, захлебываясь слезами, и пытался снова залезть в сани, но мать отталкивала его:
– Ты не видел Франции! Ты не будешь жалеть о ней! Но я – я хочу снова увидеть Францию!
Ней послал ординарца усовестить женщину; офицер поднял пятилетнего мальчика, дрожавшего в своих лохмотьях, и насильно всунул в руки матери, но та снова выбросила его на снег. Тогда ребенка отдали другой женщине, а безумную оставили одну. Обоз выехал на дорогу в Красный.
