Но нет, это был всего один залп: в русском лагере заранее праздновали победу.
Высланные на разведку конные поляки привели хромого мужика, взяв его в проводники. До Днепра версты три с небольшим, подтвердил мужик, только он еще не замерз, по льду на ту сторону не перейти.
– Он замерзнет, – уверенно сказал Ней.
Оттепель? Всё равно; Днепр – наша последняя надежда, а стало быть – вперед!
К Днепру вышли часам к восьми, когда уже рассвело; солнце вызолотило полыньи, подернутые тонкой корочкой льда; снег на середине реки голубел, указывая скрытые им промоины; только в излучине, где берега слегка сближались, льдины нагромоздились друг на друга, образовав неверный, коварный мост. Один храбрец перешел на ту сторону и вернулся обратно – да, людям пройти можно, и лошадям, вероятно, тоже, но все повозки и орудия придется бросить. И надо поспешить: лед начинает таять.
Ней оглянулся: рассыпавшаяся колонна тянулась через лес и поле пестрым пунктиром, рядом с ним сгрудилась едва ли треть людей, уцелевших вчера. Маршала торопили с переправой, но он отдал новый приказ, повергший всех в ступор: три часа на соединение частей и поджидание отставших! Завернулся в свой плащ, лег на землю и уснул.
На середине реки опора вдруг начала уходить из-под ног. Первый отряд выбрался на другой берег по колено в воде, клацая зубами от холода. Ней приказал переправляться поодиночке; люди продвигались осторожно, прыгая по льдинам, надолго застывая перед щелями, чтобы рассчитать свои силы, и тогда им кричали, чтобы поторопились. Не замочить ног не получалось, а потом еще надо было вскарабкаться наверх по обледеневшему склону. Многие оскальзывались, падали, скатывались назад, в кровь обдирая руки, снова оказывались в воде, и приходилось начинать всё сначала. Женщины плакали: как можно всё бросить? А что же они будут есть, чем кормить детей, во что укутывать? Они вновь и вновь перебирали свои пожитки, не в силах расстаться со многими вещами, хотя и знали, что их придется тащить на себе, по неверному льду, над которым разносились эхом крики и плеск. Раненые протягивали руки к своим товарищам, умоляя не покидать их, но как переправляться на трех ногах? Поручив себя Всевышнему, несколько человек, не способных ходить, отправились на ту сторону в повозке; она провалилась под лед… Когда смолкли отчаянные вопли, перешедшие в бульканье, внимание Нея привлек новый звук – то ли хрип, то ли стон средь хлюпанья воды. Офицер, раненный в пах, цеплялся за лед окровавленными пальцами, пытаясь вытянуть себя из полыньи; вот он уже выбрался по пояс, вот встал на четвереньки, пополз… Ней побежал ему навстречу, вошел в студеную воду выше колен, к самой кромке льда, подхватил под мышки посиневшего человека, со свистом ловившего воздух перекошенным ртом, и отволок на берег…
В сумерках вышли на дорогу, на которой видны были свежие следы прошедших здесь лошадей и множества тяжелых повозок. Это могли быть только русские! Но другого выхода не оставалось; французы пошли следом за ними.
Деревню, где они расположились на отдых, вскоре окружили казаки. Их были тысячи, и у них были пушки, но они только стояли и смотрели, не стреляя и не нападая. Французским офицерам было непонятно такое поведение: почему они не атакуют? Маршал объяснил им, что у них, должно быть, нет приказа, а русские ничего не делают на свой страх и риск. Однако ночью, как только французы выступили в путь, надеясь вновь обмануть своих преследователей, все орудия грянули разом, а казаки с гиканьем поскакали на врага.
Больные, обескураженные, безоружные метались с вытаращенными глазами, совершенно потеряв голову; Ней превратил эту обузу в прикрытие и, пока павшие духом сдавались в плен казакам, вел своих солдат берегом Днепра от леса к оврагу, от оврага к лесу. Полсотни конных поляков он отправил за помощью в Оршу.
«
Друг мой Катенька, здравствуй!
