Сложнее всего представить то, каково это — жить внутри мужского тела. Редеющие волосы и запавшая грудь, нависающий над ремнем живот? Тело, запертое в квартире-коробке. Оно ударяется о стены и отскакивает от скуки, вызванной заниженными ожиданиями. Почему одинокий мужчина в четырех стенах всегда кажется гораздо более одиноким, чем женщина? Представляя себе это сейчас, пытаясь вложить частички себя в тело другого человека, я чувствую себя в тупике, в ловушке. Тело — мускулистое, мягкое, напряженное в сравнении с тяжелыми окружающими его молекулами воздуха. «Странный и одинокий», сексуально-духовная энергия треплет границы его кожи —
Я приношу дневники Тека на писательский семинар. Все студентки единогласно заявляют: «Мы не видим в этом себя. Те, кто заходит так далеко, никого к себе не подпускают». Но почему письмо обязано это делать? В своем вступлении к дневникам Тека Ребекка Куэйтман отмечает, что они, как и его картины, настолько лишены художественности, что это обезоруживает. Тек сказал однажды о своих скульптурах: «Они агностичны. Они ведут в никуда, или, может, к некой свободе».
В последний год своей жизни Тек мечтал присоединиться к картезианскому монастырю в Вермонте. Этого так и не случилось.
Монахам в Вермонт он писал: «Я слишком много и слишком подолгу был в отъезде, поэтому я не ощущаю себя частью какого-либо сообщества. Я довольно поздно пришел к своего рода пробуждению, но с тех пор всегда чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег… Уже сейчас я провожу гораздо больше времени в одиночестве, чем кто-либо из вас, и у меня нет сообщества, к которому я могу вернуться, когда меня одолевает моя одинокость… Возможно у вас я мог бы продолжить работу над своими творческими проектами?»
«Девяносто шесть обетов» — текст, который Тек написал в Европе, — это щемящее и вдохновляющее свидетельство о попытках одного человека преодолеть скуку и добавить весомости собственным будням. Испытать и тяжесть, и благодать.
Вера — это технология, психологическая уловка для смягчения ландшафта. Мир становится чувственнее, красивее, если в нем есть Бог.
Пение смолкло — Ленц заговорил. Он был в смятении весь день, от пения муки его утихли… Сладостное, бесконечное блаженство охватило его[18].
Симона Вейль писала о том, как она пыталась «увидеть пейзаж таким, каким он будет, когда в нем не будет меня… Разве так важно, сколько во мне энергии, даров и т. д.? <…> Если бы только я смогла исчезнуть, возникло бы слияние совершенной любви Бога и земли, по которой я хожу, моря, которое я слышу». Иногда я пробую сделать это в Лос-Анджелесе.
Последние картины Тека часто критикуют за то, что они слишком «изысканные», слишком «приятные глазу». На выставке в 1988 году он повесил их так низко, что для того, чтобы их рассмотреть, посетителям приходилось садиться на детские стульчики. Позже Ричард Флад, с тех пор ставший заклятым врагом художника, назовет творческий путь Тека «одним из величайших провалов в современном искусстве».