Всю осень мы жили в доме 620 на Фронт-стрит, как террористы во временном убежище. Знакомство с городом не заняло много времени. Наш дом стоял напротив здания городской мэрии. Двумя кварталами ниже на пересечении Фронт-стрит и Мэйн-стрит был дайнер, несколько комиссионных магазинов и старинное здание с кассой и залом ожидания, откуда автобус «Трансбридж» отправлялся в Нью-Йорк. В трех кварталах к востоку располагался железный балочный мост через реку Делавэр — он отделял Истон от Нью-Джерси. «Здесь начинается Америка», — вздыхал дорожный знак. Далее в городе располагались тату-салон, сырная лавка и несколько парикмахерских. Была там и фабрика по производству цветных карандашей, и литейное производство, и несколько старых заброшенных мельниц. Я так и не смогла постичь эту часть Пенсильвании, а Сильверу даже и в голову не приходило попробовать.
Свой рабочий кабинет Сильвер обустроил в проходной комнате на втором этаже. Сквозь большое эркерное окно ему открывался вид на серые покрытые шифером крыши и башенки домов, тянувшихся в сторону Колледж-Хилла до самого горизонта. Отчасти Филадельфия, отчасти Франция. Сильвер работал над эссе о социологах сакрального: Анри Мишо и Жорже Батае. По большому счету ему было всё равно, где находиться. Однажды в дверь постучал бледный свидетель Иеговы с сыном. Он впустил их в дом, а после вписал в свое эссе.
Часы на башне городской мэрии били каждую четверть часа. Я работала над сценарием в своем кабинете, притворяясь, будто Истон — средневековый город.
Под нами, в квартирке на первом этаже, жила Мэри Шумейкер, бухгалтерша на пенсии. Комната ее была забита часами и связанными крючком пледами. Она жила в Истоне всю жизнь.
Ближе к вечеру мы гуляли вдоль реки с Лили. Сто, а может двести лет назад люди и животные тянули по этой реке баржи. Тогда можно было, рассказала нам бухгалтерша, дойти пешком до самой Филадельфии — пятьдесят миль.
Ближе к вечеру небо заполоняли птицы. Чуть только листва стала желтеть, начали прилетать бесчисленные стаи ласточек-касаток, и они пробыли здесь до тех пор, пока деревья полностью не осыпались. Когда листьев не стало, ласточки, словно апельсины или яблоки, облепили ветви. Время двигалось дальше. Настоящая Америка — машины, торговые центры и кондоминиумы — начиналась на окраине Истона, а мы замерли в ожидании.
По вторникам и четвергам Сильвер ездил в город преподавать. Больше всего ему нравилась дорога домой: он нашел радиостанцию с вечерним джазом из Ньюарка. Ему было пятьдесят шесть лет.
Сильвер без конца вспоминал свое детство в деревне неподалеку от Парижа во время войны, с 1941 по 1944 год. Его друг Дени Холье написал поэтическое эссе о жизни философа Жоржа Батая в те годы, и Сильвер никак не мог выкинуть из головы одно выражение, которое использовал Дени: «запах военного времени». Это были такие лиричные и ясные слова, они оживляли в памяти улицы в свете газовых фонарей, накрапывающий дождь, габардин, брусчатку, оттаивающее поле брюквы. Сильвер, европейский еврей, провел военные годы укрываясь на ферме за этим полем, «запах военных лет» он ощущал как вонь, как немой ужас. Это оцепенение он носил глубоко в себе на протяжении пятидесяти лет. Как-то воскресным днем мы ехали вдоль реки на север и обнаружили заброшенные каменоломню и мельницу.
Перечитывая «Тяжесть и благодать» Симоны Вейль, я узнавала себя в покойной философине. Как и она, я страдала от хронического заболевания, которое часто затрудняло прием пищи. У нас обеих были длинные шеи, сутулые плечи, выдававшиеся вперед при ходьбе, и неуклюжий энтузиазм, который вопреки всему стремился вырваться за пределы наших неловких тел. Мы обе курили самокрутки и ни на грамм не ощущали собственную «феминность», свой гендер. Над нами обеими смеялись в школе, а также позднее — в нескончаемых старших классах мира искусства.
Прагматик Сильвер постоянно твердил, что у меня будет больше шансов на успех, если я стану называть себя «феминисткой», но у меня просто язык не поворачивался. Поскольку я уже очень давно жила с грустью, я не верила в исключительно личное спасение, к тому же знакомые нам феминистки были в основном Хорошими Девочками из университетской среды. Почему женщины должны довольствоваться осмыслением и обсуждением одной лишь женскости, в то время как мужчины постоянно выходят за рамки гендера?
— Даже если что-то кажется серьезным, — говорит Идеальный Мужчина, обращаясь к Грэвити в баре, — это вовсе не означает, что так оно и есть.