Новозеландская кинокомиссия часто хвалится перед заграничными продюсерами, ищущими дешевые и удобные съемочные локации, тем, что в стране множество компетентных специалистов высокого класса, — и это абсолютная правда. За четыре недели костяк из десяти человек разросся до семидесяти пяти имен в вызывном листе. Появились два директора съемочной группы, тридцать две локации на согласование, страховые обязательства, разрешения на съемки. Появились профессиональный кейтеринг, художественно-постановочный отдел из шести человек, мобильные телефоны, рации и небольшой парк взятых в аренду автомобилей. Многие из съемочной группы только что отработали на съемках фильма «Пианино» Джейн Кэмпион производства CIBY 2000, и им, должно быть, казалось, что они всё еще там. Каким образом сорок тысяч долларов от Хелен Бенхэм могли покрыть все эти расходы?
Каждый день с восьми до восьми мы с Дельфин Бауэр занимались обзвонами из таунхауса на Грей-Линн, который стал продюсерским офисом «Грэвити и Грейс». Мы составляли графики работы актеров, умоляли новозеландское отделение «Вольво» предоставить нам машину, искали дешевые авиабилеты, договаривались о продакт-плейсменте и о выращивании дюжины тюльпанов — не в сезон — специально для первой сцены. Из Веллингтона прилетела Хелен Бенхэм и пожелала нам успехов. Наша с ней договоренность была всё еще в силе. Поэтому, когда мы начали понемногу выходить за пределы бюджета, я не сильно переживала. Американский доллар вырос почти в два раза, и мы как раз нашли двадцать тысяч долларов для съемки второй части фильма в Нью-Йорке. Если у нас с Сильвером получится продержаться еще немного и довести всё до конца, мы сможем всё вернуть, когда Хелен внесет обещанные вторые сорок тысяч долларов…
Запросы производства всё росли, и изо дня в день мы отчаянно старались их удовлетворять. Мы неслись к финишной прямой, а она всё отдалялась. Иногда к нам заглядывали юные друзья Дельфин; их визиты успокаивали. Никто из них не работал: они просыпались в десять утра и приходили посидеть, выпить чаю, почитать газету, покурить. Мне нравилось, что гостиная в продюсерском офисе напоминала комнату отдыха в доме престарелых. Вот только телефоны продолжали звонить —
За месяц до начала съемок от нас ушел оператор-постановщик Деннис Миллер, опытный специалист, благодаря которому, как все говорили, этот фильм
Коллин попросила эскизы раскадровок. Я запаниковала. Я не умела рисовать — у меня в принципе не было визуального чутья. То, что сцены в фильме состоят из кадров разной длительности, казалось чем-то загадочным и туманным. Должны ли мы видеть героев в фас или три четверти? Я не знала. Почему не там, а здесь? Как поэты понимают, где оборвать строку? «Идея фильма» основывалась на цепочке из слов, голосов и эмоций, и я почему-то решила, что Деннис сумеет перевести их на киноязык. Никогда до этого я не думала о кино в визуальном отношении; я едва ли знала разницу между средним планом и крупным.
Словом, в феврале, когда в Окленде я пробыла всего полтора месяца, мне казалось, что я уехала из Истона от Сильвера и Лили сто лет назад. А потом среди ночи позвонил Сильвер и сказал: «У меня плохие новости» —
Как же непросто сейчас найти подходящий тон или интонацию для того, чтобы написать о смерти нашей собаки Лили. Сегодня 24 ноября. Завтра после обеда я уеду на север штата и проведу там День благодарения и еще пять дней. Сегодня за рулем на обратном пути с побережья я старалась придумать что-то изобретательное и душераздирающее, помесь Флобера и «Крошки Доррит», но теперь всё это кажется такой глупостью.
Несколько недель Сильвер исправно звонил и присылал факсы, утаивая от меня, что Лили становится всё хуже, но в конце февраля он всё-таки признался. С опухолью ничего нельзя было сделать. Несмотря на то, что Лили не может говорить, он видел, что она страдает от ужасной боли. Ее легкие наполнялись мокротой, она с трудом дышала. Визиты к ветеринару на Колледж-Хилл участились. Ей откачивали жидкость из легких, вкалывали собачий морфий. В один из дней ветеринар предложил прекратить ее страдания, но это было слишком неожиданно, Сильвер был не готов. Он попросил еще раз прочистить ей легкие, чтобы провести с ней последнюю ночь. Я пишу это и плачу — перед глазами образ Сильвера, которому было тогда пятьдесят шесть: один в арендованном истонском доме, он укачивает умирающую таксу. «Она смотрела на меня, — сказал он, — она всё понимала…»
Этот образ и сейчас отбрасывает меня в то абсолютное, бездонное горе, для которого не найти слов. Больше всего в Сильвере я любила его способность к сопереживанию. У нас не было детей. Что удерживало нас вместе после смерти Лили? Она была тем, что происходило между нами за пределами слов, она была нашим талисманом, нашей жертвой. Она была средством чистого восприятия.