Я со всем соглашаюсь. Через два часа мы в лаунж-баре где-то к востоку от Альтадены. Посетители здесь очень старые —
[Привет Африка вот и новая сцена. Цинично ли пытаться кого-то завести и развлечь? Конечно нет. На День благодарения я еду в свой дом на севере штата, вернусь в воскресенье вечером. Надеюсь, у тебя всё хорошо — ц, крис]
Как я уже говорила, на сочинение этого письма у меня ушло шесть дней, а всё потому, что, когда Гэвин позвонил в прошлую пятницу, мы разыграли настолько убедительную и жуткую сцену, что потом я целый день не могла вообще ничего делать. Он позвонил в три, а когда я выглянула в окно спальни, было уже темно. Пробитая цистерна с бензином, стоявшая у стены под окном, загадочным образом исчезла. Должно быть, работники газовой службы Хэмптона приехали с резаками и демонтировали ее. Я их не видела и не слышала. Я сидела под пуховым одеялом, зажав телефон между плечом и ухом. Я следовала за голосом Гэвина, пока он ходит по подвалу. В тот раз Гэвин впервые доминировал сам, без подсказок, и, когда он кончил, его дыхание напомнило ветер, шелестящий в ломкой пампасной траве где-то в Африке.
Грусть — это то, к чему я планомерно иду. Частичное признание этого становится философской позицией. «Симона Вейль — радикальнейший философ грусти», — говорила или писала я всякий раз, комментируя «Грэвити и Грейс», этот жалкий фильм. В плену головной боли и рвоты, собирая виноград и работая на конвейере на заводе, Симона Вейль непомерным усилием воли удерживала себя там, где она была слабее всего, где она была верна своему «тревожному видению».
Один-единственный миг подлинной грусти тотчас соединяет тебя со всем страданием мира. Прошлым летом в Мехико в зоопарке на Чапультепек-авеню в окружении детей и животных меня «сразило не имеющее имени чувство», и я вдруг расплакалась. Сама мысль о том, что ты моментально оказываешься вне своего тела, потому что
Возможно, грусть — это девичий эквивалент случая. Случай всегда был эквивалентом грусти, это настолько осязаемая и обширная внутренняя реальность, что нет нужды изучать математические законы преобразования, чтобы ее постичь. Существуют ли цифры, как звезды, вне атмосферы? Мужчины-авангардисты двадцатого века, аллигаторы в кожаных креслах, изучающие случай как алгебраический код… Случай — это «работа», а «работа» непременно поддается количественной оценке.
В поэтическом романе Фанни Хау «Далеко на север» у лирической героини проблемы с дыханием, она переживает приступы эмпатической фрагментации, которые описывает как панические атаки:
В поле ее зрения не мерцало ничего хорошего, но позади была эманация, воспоминание об эмоции, о тех временах, когда слово и вещь были едины. Быть спасенной словом!..
Но первым словом было отчаяние, и оно вошло в ее словарь, покачиваясь на холодной поверхности океана, как большой корабль из какого-то иного призрачного времени. Отчаяние, поняла она, вот что я испытываю. Это древнее чувство, оно рождается в каждом. Отчаяние; слово это явилось будто подслащенная пилюля, оболочка для ее страха. Ни одно другое слово не отзывалось в ней с такой силой. Никакое другое слово не было таким сильным, чтобы суметь задеть всё, даже самые крошечные психологические фрагменты, те ярлыки, которые отслаивались, словно рекламные афиши во время дождя…
Желание быть достойной