Пришельцы и анорексия полностью

Никто не допускает, что прием пищи может быть примерно тем, чем кажется. В лучшем случае больные анорексией застряли в младенческой попытке отделиться от матери. В худшем случае они в пассивно-агрессивной форме отвергают «женское» положение и роль. Так или иначе, подобные интерпретации не допускают, что, возможно, существует психическая и интеллектуальная связь между статусом пищи в культуре и всем социальным порядком. Анорексия — это недуг, от которого страдают девушки, и до сих пор невозможно представить, что девушки способны выходить за собственные границы и действовать через культуру. Все эти тексты основаны на вере в то, что хорошо сбалансированное, осознающее свои границы «я» — единственная достойная цель для женщины.

Удивительно, но ближе всего к представлению о безличной анорексии подбирается иудаизм — через ортодоксальную веру в мицву. Перед употреблением еду благословляют. Благословение — это подтверждение, что еду можно считать хорошей или святой лишь в том случае, если она подпитывает благодеяния людей.

«Подобно другим мистикам, Симона Вейль сообщает нам, что лишь разрушив самое себя, можно истинно верить и, следовательно, истинно любить существование чего-либо вне нас самих, — пишет ее биограф Ричард Риз. — Во Франции Симону Вейль часто упрекают в мазохизме, в том, что она превозносила боль и страдания как величайшие ценности. Это вздор».

До тех пор, пока анорексию объясняют исключительно чувствами субъекта по отношению к своему телу, это заболевание невозможно рассматривать как активное онтологическое состояние. Поскольку в основном речь идет о девушках, анорексию неразрывно связывают с нарциссизмом. Однако монстры из девушек получаются так себе. Их нарциссическое телесное недо-могание столь хрупкое, ломкое и неустойчивое, что добровольное голодание может быть только завуалированной мольбой о внимании и участии. Спустя семь десятилетий больным анорексией девушкам верят не больше, чем жалкой пациентке Пьера Жане. Действия женщины всегда становятся предметом интерпретаций. Мы имеем в виду не то, что говорим. Невозможно представить, что женский субъект может просто попытаться выйти за границы тела, ведь единственной безусловной характеристикой в жизни женщины по-прежнему остается гендер.

Всю жизнь Симону Вейль сопровождало болезненное физическое ощущение распада красоты. «Без справедливости и обусловленной ею гармонии общественной жизни красоты быть не может». Вейль осознавала, что Вторая мировая война принесла гибель не только жертвам нацистов, но и всему укладу сельской жизни. «Сейчас у искусства нет будущего, — писала она в 1943 году, — и в ближайшее время оно так и не появится. Это связано с тем, что всякое искусство коллективно, а коллективной жизни больше нет»[39]. Красота — это определенное качество внимания. Это гармония случая и блага. Предвосхитив почти за тридцать лет бесстрастное возвещение Жана Бодрийяра об экстазе коммуникации, Вейль пишет в «Тяжести и благодати»:

Полностью исчезнув из пейзажа, красота оказывается загнанной в гетто искусства. ЗдравстВУЙТЕ и ДОбро пожаловать на АВТОматическую линию сообщений «ПАсиФик БЕЛЛ». Является ли совпадением то, что современная критика одержима определением «красоты» как первостепенной добродетели произведения искусства?

Чем больше думаешь о еде, тем меньше можешь есть.