Той ночью съемки проходили на третьем этаже парковки на Уэлсли-стрит, и мы вернулись к трейлерам около четырех часов утра. Буфет давно собрался и уехал. В ту ночь мы отсняли сотую хлопушку, значит была моя очередь угощать, «режиссерская простава», и мы купили пиво в круглосуточном магазине. Расставили с десяток раскладных стульев вокруг светобазы и начали пить. Там была Эдит — веганка, буч и ассистентка режиссера, был гафер Тони Блейн, который на следующий день заканчивал с нами работать, потому что его снова отправляли в тюрьму за предумышленное нападение в пьяном виде. Гарри Карр тоже был, и Джефф Мохапа. Кто-то достал гитару с нейлоновыми струнами, кто-то знал какие-то песни, кто-то — истории. Я и Алан Брантон перекидывались строчками из французских стихотворений, которые мы оба знали наизусть. Коллин рассказывала душещипательные кельтские истории. Пока все постепенно пьянели, ночь растеклась зимним, цвета горохового супа, рассветом. И когда небо из черного стало серым, я очень остро почувствовала, что мы не одни; что в этот самый момент где-то в мире сидят другие компании, точь-в-точь как наша, и что просто сидя вот так вместе мы можем с ними связаться. Мимолетное ощущение, что ты — это не только ты сама, но и другие люди тоже. Те, кто ищет встреч с Пришельцами, собираются в группы и расстаются с частичками себя. Полости внутри каждого человека становятся приемниками, которые позволяют Пришельцам проникнуть сквозь пористую поверхность кожи. Потом Сильвер рассказал мне, что той ночью примерно в четырнадцати тысячах миль от меня Дэвид Рэттрэй впал в кому и умер.
Два года назад, плавая на моторной лодке в Северном Ледовитом океане, мы с Сильвером Лотренже оказались на волоске от смерти. Начался шторм, и, пока лодку окатывали ледяные волны, мы наблюдали за происходящим, не зная, выдержит ли хлипкий подвесной мотор, не перевернется ли лодка. Мы сидели в непромокаемых куртках, и я была на удивление спокойна, даже воодушевлена, я представляла себе, чем в тот момент заняты мои лучшие подруги. Перед глазами мелькали кадры из их жизни. Я видела их очень четко. Было что-то уморительное во всем этом, в этой одновременности: в том, что одна из нас могла вот-вот утонуть в море Баффина из-за килевой качки, вторая сидела за письменным столом, работая над диссертацией, а третья намазывала маслом булочку на своей кухне на Грин-стрит. Что в каждый момент времени существуют все эти другие жизни…
Тогда в феврале в Берлине «Грэвити и Грейс» никто не купил.
Через два месяца я получила формальное письмо с отказом от приятного мужчины с коктейльной вечеринки «Независимого американского кино», затем личное письмо с отказом от директрисы Бостонского еврейского женского кинофестиваля. Чуть позже я показала фильм Джону Ханхардту, который на тот момент курировал кино- и видео-отдел музея Уитни. Он пригласил меня к себе в офис, чтобы объяснить, почему мне не суждено стать художницей. Джон сказал, что несмотря на то, что моя картина показалась ему «глубокомысленной и смелой», ей не хватает красоты, актуальности и сюжетного разрешения. «Может быть, однажды ты снимешь фильм, который я захочу посмотреть», — сказал он. Это сбило меня с толку, я не поняла, почему глубокомысленность и смелость в женском кино считаются отрицательными качествами. Поэтому я решила перестать заниматься искусством, пока не найду ответ на поставленный Джоном вопрос.
Философ Жиль Делёз понимал анорексию верно (ей болела его жена): он отмечал, что анорексия никак не связана с «нехваткой». «Речь идет о пищевых потоках, — сказал он своей подруге и соавторке Клер Парне. — Вопрос в том, как уйти от предопределенности, механического знака приема пищи». Анорексия — это не уклонение от социально-гендерной роли; это не регрессия. Это активная позиция: отрицание того цинизма, которым культура кормит нас через пищу; создание исчезающего тела.
«Этих пришельцев правительство всё замалчивать пытается, у них желудков нет, питаются фотосинтезом — понятно теперь, почему вся эта сволочь, что над нами поставлена, хочет все испохабить. Вся эта ебаная планета на жратве стоит…»[52]
Отсчет до миллениума: осталось 377 дней.
Синхроничность простреливает быстрее, чем свет облетает мир.
Клубничное пирожное, картофельное пюре.
Гэвин так и не ответил на мой имейл от 11 декабря, в котором я писала про ту странную книгу о Д. Г. Лоуренсе и Симоне Вейль. Возможно, его не особо интересовали технологии. Наши отношения были размытыми, интенсивными и неопределенными. Мы раз десять репетировали нашу «первую встречу», которая должна была состояться в середине января в Лос-Анджелесе.