Покоряю подъём. Иду дальше. И вот на меня словно наплывает по лесу светящийся многопалубный лайнер… Я выхожу ему навстречу и понимаю, что это корпус «В». Через тенистую аллею двигаюсь к центральному зданию. Неоновая вывеска «Югра» заливает окрестности ярко-красным светом. Балкон — на другой стороне. Опасаясь кого-то встретить у центрального входа, огибаю всё здание с тыла, делая большой крюк. По-шпионски выглядываю из-за угла и всматриваюсь в окна нашего номера.
— Чёрт! — Там горел свет, чего я не ожидал увидеть, поскольку Лена в десять часов вечера должна была уйти в клуб.
«Она просто забыла его выключить», — подумал я и двинулся к пожарной лестнице.
Переползать пришлось с балкона на балкон по нижнему выступу. Высота пять метров — второй этаж. Никто меня не беспокоил вылазками из своих номеров. Никто не крикнул мне с верхнего этажа (какой-нибудь курильщик) типа: «Эй! Парень! Какова черта ты там ползаешь?!» Всё было в ёлочку, всё было мне на руку, хотя где-то на четвёртом этаже отъехала балконная дверь и пьяный женский голос воскликнул: «Вот это ночь!!! Вадик, давай нажрёмся сегодня в уматину!» — в ответ раздался насмешливый мужской баритон: «А по-моему, тебе уже хватит». — «Вадик! Не ломай кайф! Через два дня — в Сургут!» — и тут я понял, кому принадлежит этот пьяный восторг.
— Ты смотри, наша стрекоза везде поспевает, — прошептал я себе под нос и двинулся дальше.
Когда до нашего балкона оставался только один пролёт, я услышал голоса из номера 236. Балконная дверь была открыта, но зашторена плотной занавеской. В соседнем номере никого не было, и я, перемахнув через перила, спрыгнул на их балкон. Прислушался. Выглянул из-за перегородки. Ничего не было видно. Сквозь кремовую ткань портьеры пробивался тусклый свет.
— Я звонил целый вечер. У них была снята трубка… А потом Марго мне перезвонила, уже в девять…
Это был голос Калугина, и я сразу же его узнал.
— И что ты хочешь этим сказать? — спросила Мансурова.
— А ты сама как думаешь, на что это похоже? — ответил вопросом на вопрос Андрей Григорьевич, и в его голосе прозвучали весёлые нотки, переходящие в задорный смех.
После этой фразы повисло долгое молчание. Я даже представил, как моя жена задумчиво смотрит куда-то вдаль, закручивает пальцем платиновую прядь волос, а Андрюша выжидающе молчит, ловит каждое её движение взглядом.
«А если они сейчас в постели?» — подумал я, и тошнотворная ревность окутала моё сердце; я представил себе его довольную рожу, за голову закинутую руку, небритую подмышку, смятые простыни, нахлобученное одеяло, и только свою жену я не смог представить в этой ситуации (она как-то не вырисовывалась).
Этот мир наполняла многослойная какофония звуков: от шума прибоя до трансляции футбольного матча по телевизору, — но молчание в номере 236 наливалось инфразвуком, который постепенно становился невыносимым и выдавливал мои барабанные перепонки наружу. Это молчание разрушило последнюю надежду остаться с
«Не могут чужие люди так долго молчать. Они даже больше, чем любовники… Они самые настоящие соучастники», — подумал я с ненавистью к этой сладкой парочке.
«Вот видишь, к чему приводят неожиданные визиты к жёнам. — Я даже тихонько захихикал. — Самовлюблённый павлин. Дятел. Олень. Фуфломёт. Герой-любовник, блядь. Лазишь тут по балконам».
Ситуация перестала меня напрягать, а напротив — появилось какое-то бесшабашное веселье, приятная самоирония и ощущение свободы, когда можно лететь во все стороны мира, ничем не дорожа и ни за что не цепляясь.
В какой-то момент я услышал монотонный скрип матрасных пружин: хрум, хрум, хрум… «Ну вот началось», — подумал я и мне стало ещё веселей; я буквально давился от смеха. Мне даже захотелось увидеть лицо своей жены в момент оргазма, да как гаркнуть: «Что, сука, балдеешь без меня!» — вот бы они перепугались.
Я не выдержал и начал перелазить через перегородку, — и уже закинул ногу на наш балкон, как вдруг Мансурова спросила Калугина:
— Как ты думаешь, он меня совсем не любит?
Я чуть не упал вниз, когда услышал такой вопрос, как говорится, в самый неподходящий момент… Стоп! Я вдруг понял, что матрас скрипит этажом выше. «Фу-ты, ну-ты», — выдохнул я с облегчением, но состояние безотчётной радости растворилось бес следа. Я замер в ожидании ответа.
— Конечно, любит. Как тебя можно не любить? Но Эдуард — это блядь мужского пола. Я именно так называю мужиков, которые не пропускают ни одной женской задницы.
«А за такие слова можно и по морде», — искренне возмутился я.
— То есть ты считаешь, что он больной человек? — спросила Лена.
— Распущенный донельзя. Человек, который позволяет себе всё, или точнее сказать, не может себе ни в чём отказать, — ответил Калугин, и в этот момент в его голосе прозвучали нотки абсолютного презрения.
«А ведь я считал его своим другом», — подумал я с горечью.
Калугин продолжал меня сливать, и в каждом его слове я слышал концептуальную ложь, отдалённо напоминающую правду:
— Ты бы видела, Леночка, что он на пляже с этой шлюхой вытворял?
— С какой ещё шлюхой?
