Время от времени я уговариваю отца отпустить меня за одеждой и обувью в соседний город. В здешнем универсальном магазине не так много товаров больших размеров, кроме того, что выглядят как гигантские цветочные палатки, которые никому не идут. Иногда он разрешает мне на часок съездить в ближайший кинотеатр, но это должно быть что-то, что я действительно хочу посмотреть. По сути, я неудачница, единственный друг которой — её отец.
Я роняю пачку четвертаков на пол, и этот звук отвлекает меня от моих витающих в облаках мыслей. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь запихнуть все свои эмоции поглубже, упаковать их в маленькую коробочку, спрятанную в глубине моего сердца.
Закончив с кассой, я беру тряпку и протираю прилавок и полки под ним. Я увлекаюсь оттиранием одного особенно труднодоступного места и чуть не подпрыгиваю на месте, когда раздается колокольчик над дверью.
Я выскакиваю из-за прилавка, где протирала полки, потрясённая, увидев человека, о котором не могла перестать думать.
— Хаксли, — выпаливаю я, и у меня перехватывает дыхание, когда я рассматриваю его целиком.
Я думала, что запомнила в нём всё, но снова вижу его в реальной жизни.… Присутствие Хаксли — это то, что невозможно воспроизвести в моём сознании, как бы я ни старалась. Он заставляет меня чувствовать.… Ну, в этом-то всё и дело. Он заставляет меня
Когда я встречаюсь с ним взглядом, меня охватывает возбуждение и паника, за которыми следует выброс адреналина и тёплое, щекочущее ощущение, пробегающее по моей спине. Я никогда ещё так остро не ощущала каждый дюйм своего тела, от волосков на затылке, встающих дыбом, до тупой пульсирующей боли между бёдер.
— Джордан, — отвечает он, и его искренняя улыбка успокаивает меня. — Я надеялся увидеть тебя сегодня.
— В самом деле? Меня? — взвизгиваю я.
Хаксли не дает мне слишком долго мучиться от неловкости.
— Да, тебя, — говорит он, и улыбка не сходит с его губ.
— Ну что ж, та-да! Ты нашёл меня, — отвечаю я, изображая джазовые движения руками.
— Могу я тебе чем-нибудь помочь в магазине?
— Разве не я должна была спросить тебя об этом? — язвительно замечаю я, восхищаясь блеском в его бирюзовых глазах при моём ответе.
Он заставляет меня чувствовать… что это за чувство? Что я могу быть самой собой. Мне не нужно прилагать столько усилий, чтобы говорить и поступать правильно, и подчиняться всё более неразумным правилам моего отца. Мне не нужно подвергать себя цензуре. Не думаю, что когда-либо испытывала такое раньше.
— Рад быть полезным, мэм, — говорит он, отдавая мне честь и становясь в солдатскую стойку. Я хихикаю над его серьёзностью, что вызывает улыбку у Хаксли.
— Ты служишь в армии? — спрашиваю я, и мои мысли сразу же обращаются ко всем способам, которыми его могли ранить или убить. Я уже испытываю сильную привязанность к этому человеку, и не уверена, пугает ли это меня или возбуждает. Возможно, и то, и другое одновременно.
— Недавно вышел в отставку, — отвечает Хаксли приглушенным и ровным голосом.
По его лицу пробегает тень, но она исчезает прежде, чем я успеваю спросить об этом. Я уверена, ему есть что рассказать. Я хочу быть той, с кем он делится всем. И это всего лишь наша вторая встреча. Да поможет мне Бог, если я увижу его в третий раз. Я могла бы наброситься на него и попросить забрать меня из гнетущего дома моего отца.
— Спасибо за службу, — говорю я, вкладывая смысл в каждое слово. Я не могу представить, какую жизнь он вел и на какие жертвы шёл, чтобы защитить таких людей, как я.
Хаксли кивает, прочищая горло. История с «выходом в отставку» — это ещё не всё, но я знаю, что сейчас не время и не место для обсуждения. Проблема в том, что в моей нынешней жизни никогда не бывает подходящего времени для разговоров. Есть причина, по которой у меня нет друзей: мой отец прогоняет их всех и держит меня при себе под предлогом «моей защиты».
— Я как раз собиралась пополнить запасы отверток в том ряду, — говорю я, указывая на второй ряд висячих инструментов сверху. — Можешь взять лестницу вон там. — Я киваю в сторону кассы, где к двери в подсобку прислонена лестница.
Хаксли практически бежит к лестнице, радуясь, что ему дали задание. Вернувшись, он расставляет всё по местам и берёт коробку с отвертками, стоящую у стены, которую я собираюсь пополнить.
— Хочешь, я заберусь на стремянку? — спрашивает он.
— Нет, я могу это сделать, — отвечаю я, и слова срываются с моих губ в спешке.
На мгновение мне кажется, что он собирается настоять на том, чтобы быть первым на лестнице. Именно так поступил бы мой отец. Я недостаточно сильна или способна, чтобы совершить что-то настолько рискованное, как подъём на целых четыре ступеньки вверх по лестнице.
