Вывод был однозначен: мое решение уйти из больницы ничего не поменяло в его голове. Лена Сорокина осталась для него Леной Сорокиной независимо от места работы. Главное, вечерние сумерки продолжали оставаться все такими же долгожданными для нас обоих. Славкина машина теперь использовалась только в будние дни и исключительно для транспортировки мужчины до операционной. Катьку перед школой я подвозила сама. Чтобы везде успеть, приходилось вставать на полчаса раньше Славки. Каждое утро я выходила из подъезда и бросала печальный взгляд на нашу старенькую «шестерку», несчастную и брошенную. В выходные мы активно использовали для личных нужд служебное авто, что, собственно, не возбранялось, если заправляешься своим топливом. Течение жизни как-то выровнялось, и каждый следующий день стал предсказуемым. Катька испытывала к Славке большую и в то же время поверхностную симпатию. Имея на языке все, что проносилось в голове, как-то за ужином она совершенно откровенно озвучила свою позицию в отношении новой жизни, уже успевшую окончательно сформироваться в детском сознании. Мы с большой скоростью расправлялись с одним из знаков неожиданно приплывшего достатка – большой пиццей. Славка после дежурства отработал еще полдня на отделении и теперь сметал кусок за куском с огромным удовольствием. Катрин при всем желании жевать на такой скорости не могла и сильно переживала за остававшееся количество продукта.
– Слава, ты ничего маме не оставишь и мне тоже.
– Не боись, я хоть и не самый удачный папаша, но последний кусок будет твой.
– Ты удачный папаша.
– С чего это?
– Ты не пьешь пиво. Только мало со мной играешь. Но папа тоже мало играл. Маме с тобой лучше, чем с папой. Она стала веселая, как ты.
– Ну ты прям меня совсем захвалила, девушка. Давай, что ли, искупать мои грехи теперь. Сыграем в дурака? Точно! У меня карты были в зеленом рюкзаке… Лен, не видела рюкзак, старый такой?
– По-моему, в кладовку положила. Ну у вас и игрушки, господа.
Однако Катрина предложением очень заинтересовалась, и остаток вечера прошел в тяжелых боях, с радостными воплями побед и горечью поражений.
Самое главное – решение было принято, произошли серьезные перемены, принесшие с собой спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Ночью частенько стали сниться нормальные человеческие сны, в основном детские воспоминания о картинках в старом хрущевском окне.
Даже родители, не очень понимая, чем таким я теперь занята, страшно обрадовались отсутствию дежурств, наличию автомобиля, а также столь явно появившемуся достатку.
И все же был один совершенно незаконченный сюжет из прошлой жизни – Полина. После того злосчастного во всех отношениях дежурства я подала заявление буквально сразу после выходных и провела в родной больнице еще целых две недели, как полагается. В понедельник после кровавой ночи тут же ринулась в седьмую, даже не оставив сумку в ординаторской. Вербицкая, конечно же, ничего не помнила, чувствовала себя неважно, была рассеянна и как будто снова потерялась между реальностью и болезненным калейдоскопом из прошлого и настоящего. В воскресенье сестры лечили ей очередной гипертонический криз и, передавая дежурство, рассказали, что больная сильно плакала, не находила себе места, жаловалась на сильную головную боль. Так что все закончилось внутривенным уколом реланиума, и лишь после этого на отделении опять настал покой. Единственное, что порадовало утром в понедельник, это то, что признаков ухудшения неврологической картины не было. Со мной она как-то резко стала сдержанна и, вероятно, сама не осознавала почему. Про ночное происшествие никто, слава богу, не пронюхал.
