Славка посещал ее всегда один, несколько раз в месяц. Как-то еще весной я попробовала пригласить «свекровь» в гости; но тут, как назло, она заболела ОРЗ и, конечно же, не захотела приносить инфекцию в дом с маленьким ребенком. Сухарев возвращался от нее обычно слегка отстраненный и потерянный, приходил в себя только ночью, под тяжелым ватным одеялом. Ирка на этот случай имела всегда один и тот же успокаивающий комментарий. Произносила она его, отстукивая каждое слово пальцами по краешку стола:
– Ночная кукушка дневную перепоет. И точка.
А я женским чутьем хорошо улавливала внутренний сюжет Славкиной матери. Она ждала. В отличие от ее почти шепотного голоса это ожидание было настолько громким, что доходило до меня, как звон огромного колокола в церковный праздник; накрывало с головой и тоже заставляло ждать. Чего-то совсем нехорошего.
Наконец настало субботнее утро, и Катерина была выдворена к бабушке. Когда я возвращалась домой, позвонил водитель Вербицкого. Встретились мы через полчаса у моего подъезда. Ехали полчаса, и я пыталась расслабиться на заднем сиденье. Наконец мы приехали, и дверь машины открылась напротив чистой парадной, с консьержем и отсутствием запаха мочи.
Квартира оказалась очень сложно устроенной, имела два расходящихся от прихожей коридора с большим количеством дверей. Невероятно чисто, тихо и пусто. Даже присутствие ребенка в доме не было заметно: ни коляски при входе, ни оставленных впопыхах игрушек или детской сумки. По привычке хотела спросить, где можно помыть руки, но вовремя остановилась. Навстречу вышел Вербицкий и без лишних предисловий направился вместе со мной в комнату матери. Это я могла сделать и сама, достаточно было лишь пройти несколько метров по правому коридору, ориентируясь на усиливающийся запах лекарств. Никакой «Шанель».
Полина полулежала на маленьком диванчике, рядом стояла неприбранная двуспальная кровать. Стало ясно: она переместилась на диван только из-за моего визита. Днем на кровати проводят время только больные люди. На диван может прилечь и просто заленившийся или уставший человек. Тумбочка была загромождена вполне предсказуемой батареей лекарств. Лежали там также глюкометр, тонометр, упаковка шприцов различной емкости и системы для капельниц. Окно было плотно занавешено тяжелыми темными шторами, и сразу показалось, что теперь глубокий вечер. Полина, видимо, нервно ожидала с самого раннего утра и теперь задремала. Я села в узенькое кресло напротив дивана, и сразу накрыло ощущение дежавю: все это уже происходило в тот день, когда я в первый раз переступила порог седьмой палаты. Только теперь запах ацетона был гораздо явственнее и смешивался с въевшимся во все вокруг запахом лекарств.
Около столика стояли ходунки на колесах. Значит, с ногой действительно все плохо. Почему-то резко захотелось встать и уйти. Лучше бы Полина так и не просыпалась, пусть продолжает спать. В голове уже звучал ее голос, ее слова, все-все, что она еще только произнесет, летело бегущей строкой и портило настроение.
К моему приходу она надела аккуратно поглаженные брюки и светлую блузу. Наверное, остальное время проводила неприбранной. Или все же следила за собой, переодевалась каждое утро, как она это делала в больнице?
Я стала шарить взглядом по комнате в поисках наспех брошенного домашнего халата или ночной сорочки. Но нет, ничего не видно.
Полина все еще не думала просыпаться. Я встала и подошла к окну, пошелестела книгами на полке, но то ли шум был слишком слабый, то ли Полина совсем не спит по ночам и, измучившись, в дневные часы вырубается в прямом смысле этого слова. Так и не подавала признаков жизни. Мне вдруг стало неловко. Я смотрела на часы, прикидывая, как на родительском собрании, когда это все уже кончится. Ужасно стыдно. Наверняка много врачей теперь скачут вокруг нее, а она позвала меня. Ведь я ей зачем-то нужна, и самое противное, что я точно не смогу дать ей то, что она хочет. Все зло в этой квартире, все тут, и уже ничего не переделаешь.
На этой мысли мое терпение лопнуло. Походив еще несколько минут по комнате, я подошла к Полине, тронула ее за локоть и позвала вполголоса. Ничего. Еще раз, настойчивее и громче. И так еще несколько раз. Наконец она, что-то невнятно пробормотав, начала ворочаться и открыла глаза, с большим трудом возвращаясь в реальность. Села, сосредоточилась, увидела мою натужно улыбающуюся физиономию и тут же ожила. Будто ничего и не было, совершенно ничего, и все события последних двух лет как бы в самом начале, а самое важное, все, что с ней случилось, – неправда, и теперь все будет не так, все сложится по-другому, гораздо менее серьезно и мучительно. Вот такое вот послеинсультное выражение лица.
– Леночка, как я рада! Боже мой, как неловко! Я заснула, словно старая дряхлая бабка, пока вас ждала. Вы, наверное, уже долго сидите?
Речь ее была почти такой же, как раньше, но все же чуть более медленной, более смазанной.
– Нет, минут десять-пятнадцать. Рада вас видеть. Наконец-то побывала у вас в гостях и, слава богу, без белого халата.
