Мы поели, потом пожарили для Славки большую сковородку яиц перед дорогой. Катька минут пять ползала по валяющемуся на полу спальни большому косматому телу, оглушая пространство пронзительными призывами вставать. Я отодрала ее от потоптанного Славки и включила в детской комнате старенький телевизор, поплотнее закрыв за собой дверь. Славка кое-как соскреб себя с пола, медленно прополз в ванную, побрился и не спеша принял душ, а потом за секунду впихнул в себя все содержимое сковородки. Наконец произнес первую за все утро фразу:
– Ну че, шмотки собрала? Надо побыстрее. Нужно еще Катьку закинуть успеть. Надо было вчера оставить. Только ребенка зря мучаем.
Я наблюдала весь процесс его пробуждения из коридора. Сидела на стареньком, изрядно покоцанном кресле. Так и не переодела ночную майку. По полу страшно тянуло, и я скрючилась, обхватив замерзшие коленки руками. Минут двадцать неподвижно, как соляной столб. Совсем закоченела. Слезы текли сами собой. Лампочка над входной дверью давно перегорела, но так даже теперь комфортнее.
– Слав… Я, наверное, не поеду. Не хочу Катьку оставлять. Ты поезжай, возьми мою сумку спортивную, она больше твоего рюкзака.
Славка был настоящий хирург и никогда не терял самообладания. Он застыл посреди кухни с грязной тарелкой в руках.
– Лен, вроде же все обсудили. Ну давай возьмем, но она сама оттуда начнет проситься через два дня. Или тебе ее придется развлекать всю дорогу.
– Ты ж знаешь: она и сама может себя преспокойно развлечь. Просто мне ее жалко. Это же Новый год. А ты поезжай.
Славка подошел ближе и в полумраке маленькой прихожей начал приглядываться ко мне.
– Слушай, ну что ты трагедию устраиваешь? Хочешь, вообще никуда не поедем. Ни ты, ни я.
– Нет. Ты же знаешь, что мне искусственные жертвы не нужны. Поезжай. Я просто делаю сейчас так, как хочу. И еще. Я прошу: у тебя там будет время… Так что ты, пожалуйста, реши сам для себя очень серьезно одну вещь: куда ты хочешь потом поехать. Сюда или, может, в какое другое место. Я очень тебя прошу, потому что мне это все тяжело. Просто невыносимо тяжело, понимаешь? Я тебя не хочу ни в чем обвинять. Просто пытаюсь жить как-то дальше, с тобой или без тебя. Так что вот так. Я хочу, чтобы ты теперь меня услышал. Пожалуйста.
В тот день я мысленно благодарила Славку за то, что не унизил меня бездарным спектаклем из наскоро состряпанных оправданий и притворства. Просто доктор Сухарев в секунду стал серого цвета, превратился из рыцаря мечты в сгорбленного старенького карлика. Он присел на корточки около меня и уткнулся лицом в мои холодные коленки.
– Лен, я тебя и теперь сильно люблю.
– Я знаю, хоть ты мне вообще-то первый раз признаешься серьезно. Но есть еще много чего вокруг. Просто не хочу сейчас все неприятные для меня моменты перечислять: это унизительно. Ты сам все эти обстоятельства знаешь.
– Все равно не пори горячку. Я сделаю все, как ты просишь. Я все обдумаю. Но не ломай дров раньше времени. Ты же одна не сможешь. Или из окна выйдешь ночью, или газ ненароком на кухне включишь, или еще что-нибудь, чего мы еще не проходили.
– Не волнуйся. Ирка меня уже к своему супердоктору записала, прямо на праздники. Тоже, кстати, важная причина не ехать. Так что… А пока побудем немного у Ирки, немного у Костика, если получится. Можешь ехать спокойно, только мою машину оставь нам.
– Да я и не думал ее брать. Служебная ведь… Мало ли что…
– Ну вот и хорошо. Слав, только прошу тебя: не забудь о моей просьбе.
Он обвил своими ручищами мои голые ноги еще крепче, уткнулся лбом в низ живота. Сразу стало тепло. Невероятно, невыносимо хорошо. В ушах стучал знакомый отбойный молоток.
Через несколько секунд Славка резко поднялся и начал собираться, быстро скидывать вещи в свой рюкзак. Толком ничего не сложив, он еще несколько минут искал в спальне свои документы. Уже практически открыл дверь и вдруг замер на пороге, порылся в карманах и положил на столик две пятитысячные купюры.
– Это чтобы на праздники хватило. Буду возвращаться, позвоню.
