Показалось, что мои саркастические речи пробились в затухающее сознание Полины, и я даже поймала на себе сосредоточенный взгляд, который мог быть каким угодно – злобным, отчаянным, но только не безумным. Полина прошептала:
– Глупости, как это слово… оно… глупости, глупости… с чем борьба… смешно… да ни с чем… Дети, вы все тут… все без исключения талантливы… всех боженька поцеловал, а ты все растратила, Елена Андреевна… и все не туда… ничего нет: ни любви, ничего другого… с чем бороться… одна физиология… или размножаться… уже тупо… как все остальные… глупости… все чушь… тысячелетняя история самообмана… невероятно… потому что страшно, Леночка, так страшно…
И снова понеслись нескладные частички непонятных слов, взгляд опять стал бессмысленным. Подъехала бригада, и минут через семь Полину уже погрузили в машину. Я ринулась было внутрь кабины, но остановилась. Света вместе с кипой бумаг без лишних вопросов последовала за каталкой вместо меня. Я торопливо попрощалась со Светой, даже не успев договориться о дальнейшем плане действий.
Полина осталась жива и даже пришла в себя, стала узнавать окружающих. Неделя пребывания в клинике обошлась в сто девяносто тысяч рублей. Полина оказалась первой тяжелой больной, поступившей по «Скорой помощи» к моим подопечным. Полноценного отделения реанимации пока не было, так что пришлось освободить для нее целую палату. Сын вернулся раньше остальной семьи, заплатил всю сумму не глядя и поспешно забрал мать домой.
Я заходила к Вербицкой один раз, за день до выписки. Приехала в пятницу, совместив ее посещение с рабочим визитом. Моей бывшей пациенткой занимался лично главврач. При встрече он очень по-дружески начал трясти мою руку.
– Начитался ваших выписок, Елена. Прямо не оторваться, все грамотно.
Я поблагодарила и тут же поймала себя на мысли, что теперь такие похвалы только раздражают.
В палате Вербицкой было светло и жизнерадостно. Наверное, от обилия дурацких картинок с цветами, морскими пейзажами и прочей дребеденью. Несмотря ни на что, приятно было увидеть ее ожившее лицо и услышать наконец хоть медленную, но осмысленную речь. Хотя, конечно, линия графика стремительно уходила вниз, задерживаясь в короткой фазе плато уже совсем ненадолго. Она стала еще более рассеянна, целую минуту не могла вспомнить, как зовут Свету, не воспроизводила детали последних дней, проведенных дома перед больницей, и левая половина тела совсем не слушалась. Хуже стало и с правой ногой, но об этом она еще не очень догадывалась, так как не делала попыток хоть как-то сдвинуться с кровати. Подозревая себя в чем-то не совсем адекватном, она страшно стеснялась и мучилась, боясь прямо спросить меня о деталях произошедшего, и после моего ухода изводила расспросами уже изрядно уставшую от всего этого Светлану.
Дома Полине еще три недели продолжали ставить капельницы, почти каждый день к ней приходили массажист и заблудшая в бурной личной жизни Валентина. Приходила, сидела около нее, слушала путаные рассказы про Ирочку, про внучек, и уже было непонятно, о каком времени Полина рассказывает, о том, что было раньше, или о том, что происходит теперь. Быть может, она узнает про новые события по телефону? Светлана впоследствии пояснила и мне, и Валентине: трубку у Полины Алексеевны новая невестка окончательно отобрала, да и к городскому телефону подходит или сын, или невестка. Уходя из дома Вербицких, Валентина каждый раз звонила мне и плакала. Мы с ней договорились, что я приглашу ее в гости. Заставить себя пойти вместе с ней к Полине домой я не смогла. Меня преследовало тягостное чувство вины и собственной непригодности.
О чем и пошла речь за пятничным вечерним вином у Асрян. Реакцию Ирки предугадать было несложно:
– Человек, чтобы жить, прежде всего сам должен хотеть исправить вокруг все то, что его убивает. И тут никого не обманешь. А если не хочет, никакие таблетки или уколы не помогут. Ты ж сама все понимаешь.
Мы с Асрян составляли теперь в отсутствие Сашки странный семейный союз. Дети пребывали в полной гармонии, и нам тоже было хорошо. По крайней мере, рядом с Иркой оказалось гораздо легче зализывать свои плохо заживающие раны. Еще сильно беспокоили приступы тоски. Как только на город опускался сумрак, становилось душно и ничего уже больше не хотелось. В приемник я больше не ходила, Славка не звонил и писем не писал, и я вроде как была в состоянии находиться сама с собой хоть немного.
В одну из вечерних пятниц Ирка вдруг расплакалась за бутылочкой сухого. Нет, не так, как я, распустив сопли во все стороны, а очень по-асрянски, с каменным, почти улыбающимся лицом и ровным потоком слез, без всхлипываний и икания. Это случилось на моих глазах первый раз. Даже когда Стасик чуть не задохнулся, она дала волю чувствам только вместе со мной, уже в больнице.
– Лен, твой Чикатило мне периодически звонит.
Показалось, что кто-то снова сильно толкнул меня в грудь. Дыхание перехватило.
– Зачем?
