Спрятавшись ото всех, я имела возможность сделать интересные выводы: все же есть ощутимая разница между ними и нашей больничной тусовкой под названием «среда, суббота». Определить ситуацию несложно: каждый раз в благостной платной ординаторской я наблюдала как минимум пять молодых мужиков – но никто ни над кем не подтрунивал, не щипал дам за мягкое место и не пытался пошатнуть женские моральные устои. Наша больничка против этой клиники – просто «Санта-Барбара» против института благородных девиц. Скучно и непонятно. Хотя нет – все совершенно понятно. У них все всегда спокойно, размеренно и по расписанию. Даже такая «тяжесть», как Вербицкая, случилась как нечто из ряда вон выходящее. И то с предварительным предупреждением. Никто не орет в белой горячке или ломке, не стонет от перитонита, не умирает от инфаркта. Практически никогда. А где нет адреналина, там и все остальное спокойно и без истерики.
Несмотря на полное равнодушие со стороны мужской части компании, я все равно чувствовала себя прекрасно – мне было хорошо и радостно от такого прекрасного весеннего овощизма на природе. На небе чисто, температура явно больше нуля, и почти не ощущалось ветра. К двум часам народ уже разморенно валялся на лежаках, похрюкивая от выпитого и съеденного, разговоры стали тише и темы философичнее, постепенно отдаляясь от медицины. Главврач слонялся по окрестной территории, погруженный в себя, но иногда возвращался в стойбище за кусочком мяса или за добавкой вина. Часа в три он исчез надолго, появился только около четырех и присел около моего кресла со стаканчиком в руках.
– Отдохнули, Леночка?
– Я вам очень благодарна за эту поездку. А еще больше за то, что меня никто не замечает.
– Я держался почти до конца. Не дергал вас, потому что на лбу написано: не подходи – покусаю. Хотя, мне кажется, вам грустно все эти разговоры слушать.
– Я к своему неучастию в медицинских баталиях уже давно готова. Сознательно же меняла работу. Так что обижаться не на кого. Все как у всех: «дети, развод, где взять деньги – прощай, больница».
– Можете не объяснять.
– Да вы не переживайте. Я действительно теперь все это воспринимаю очень спокойно. Бессмысленно обижаться на жизнь, даже если попал в какие-то не совсем приятные обстоятельства. Я стараюсь радоваться каждый день, любой мелочи. Вот, например, как приятно, когда кто-то на тебя смотрит просто так, по-доброму. Вот как вы теперь.
– Это просто старые дядьки так заигрывают, Леночка. Только и осталось, что смотреть по-доброму.
– Теперь вы сами на комплимент набиваетесь. Ведь знаете, что до старости еще очень далеко.
– Все равно, не многие женщины так бы поступили, как вы. Взяли на себя всю ответственность и за себя, и за ребенка. И не только женщины… людям вообще свойственно потребление окружающих в свою пользу.
– А мне кажется, люди разные. Вот вы наверняка тоже в основном даете собой пользоваться.
– Скорее так. Но жизнь заставила научиться строить других.
– Лично я уверена на сто процентов в том, что я никогда не научусь руководить кем-то.
– Да вы, Леночка, просто совершенно не про это.
– Не про что?
– Не про социум.
– Вот так раз. Самый точный диагноз в мой адрес из всех предыдущих.
– Вы все же меня простите… Вы, наверное, и сами уже догадались, что Константин рассказал мне некоторые детали вашей личной жизни и увольнения. Мне очень неловко. Ладно, пойду еще поброжу.
Он легко поднялся и через секунду скрылся за деревьями. Я опять закрыла глаза и слушала смесь звуков: лес, таяние снега, треск дров и утомленные человеческие голоса – все разное, вроде несовместимое, но существующее… Глаза открылись – и показалось снова, как в давно промелькнувшем детстве: вокруг меня маленькие неустойчивые декорации, все игрушечное: и костер, и деревья, и два маленьких автобуса, и даже линия промерзшего горизонта вся бутафорская, подсвеченная чьим-то случайным хорошим настроением. А было бы плохое, так все здесь выглядело бы по-другому. Совершенно неизвестно как. Страшно захотелось стряхнуть с себя это наваждение, но как я ни пыталась открывать и закрывать глаза, оно не уходило до тех пор, пока не послышался голос главного:
– Люди, подъем, еще ехать обратно.
В Питер мы возвращались почти в тишине: народ под действием алкоголя почти не реагировал на внешние раздражители. Всем было хорошо, включая меня. Голова казалась такой пустой и легкой, что ничего не задерживалось в памяти, внимание ни на чем не сосредотачивалось.
Наконец больничные ворота. Мы вылезли из машины, и я снова почувствовала тяжесть в груди. Включаешься в реальность, и она тут же возвращается.
Я вызвала такси, забрала Катьку и имела еще целых два часа вечернего времени с ней наедине. Ирка носа не показывала, так как, видимо, семейство Асрян наконец-то от нас немного устало. Мы возились со школьными делами, потом с цветами и кошкой. Потом мы с Катькой пожарили омлет с вареной колбасой и съели вдвоем огромную сковородку.
