Охранник Саня через несколько минут материализовался за моей спиной, тихо подвывая от страха.
– Елена Андреевна, че делать теперь? У-у-у… Помер уже, мать дорогая, вот придурок.
– Саня, сейчас будешь искусственное дыхание делать, рот в рот.
– О-о-ой, Елена Андреевна, может, реанимацию позвать, а?
– Не стони, все на операциях. Давай сюда каталку из приемника и ключи от морга. И милицию вызови.
Саня обернулся за несколько минут. Кое-как срезав веревку, мы завалили теперь уже труп бомжа на каталку, сверху положили остатки его имущества и накрыли скорбный груз гуманитарным пальто. Я наклонилась к траве, чтобы проверить, не оставили ли мы чего из его драгоценностей, с которыми он так не хотел расставаться, и тут увидела какой-то совсем маленький предмет. Это был паспорт.
Морг находился на самом краю больничной территории, так что каталку тащили долго, кое-как переезжая через лужи, которые подло собирались именно там, где асфальт от многолетнего отсутствия ремонта трескался и образовывались ямы. Снимать мужика пока не стали, оставили под навесом при входе, а сами уселись в предбаннике, ожидая милицию. Саня все стонал и похрюкивал.
– Елена Андреевна, что теперь будет? Это ж неоказание медицинской помощи и все такое, мама дорогая… Только не говорите, что я спал, очень прошу.
– Саня, а что ты про меня не будешь говорить, а? Все, замолчи. И вообще, иди-ка ты обратно. Иди, иди давай.
– А вы как же, Елена Андреевна? Ведь тут же нет никого, кроме покойников.
– Ничего, переживу. А милицию, если пойдет в приемник, сюда гони.
Саня обрадовался и поскакал во всю прыть. Было холодно, но дверь я оставила открытой. Сидеть в закрытом морге ночью – это перебор. В голове царила пустота, все выжжено, и даже мысль о том, что именно я за ручку выпроводила Воробьева Александра Семеновича на улицу, не вызывала сейчас никаких эмоций.
Пусто. Пусто. Покатились запоздалые слезы, совершенно сами собой, без истерики.
Я зачем-то спустилась в хранилище. Умерших оказалось очень много. Места на полках не хватало, несколько тел лежали прямо на полу. Как будто склад некрасивых кукол. Даже не представить, что ведь все они жили, любили, страдали и радовались. Как нелепо и ужасающе просто.
Наверху послышались шаги.
– Эй, кто-то есть? Милиция.
– Иду.
На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, от которого пахло табаком и легким перегаром. Умные глаза, офицерские погоны, только в званиях я, хотя и была дочерью военного, к своему стыду, разбиралась плохо.
– Вызывали? Что случилось?
– Вот. Человек повесился на территории больницы.
Я махнула рукой в сторону каталки.
– Так, а почему он тут? Какого хрена вы его убрали с места происшествия? Вы что, судебную медицину не читали, девушка? Вы кто?
– Дежурный терапевт.
Вид у меня, очевидно, был дурацкий и совсем жалкий. Слезы катились без всяких видимых эмоций.
– Читала, давно… Я могу рассказать, что случилось.
– Так, сейчас вернемся в приемное отделение, там и расскажете в письменном виде. Осмотр потом, когда бригада приедет. Все понятно, девушка?
Он развернулся, но через несколько шагов остановился и опять повернулся в мою сторону. Я стояла на выходе из морга, пытаясь закрыть заедающий замок.
– Хотя давайте-ка тут мне все вкратце.
Мы вернулись в здание морга, и я, даже не подумав о том, что надо говорить, а что нет, просто пересказала все, как было. Мне стало страшно стыдно, но не оттого, что я выгнала несчастного мужика на улицу и, как мне казалось тогда, подтолкнула его закончить побыстрее свое жалкое бессмысленное существование, а потому, что я не могла сдержать тупых слез, и они текли по лицу помимо моей воли.
Офицер слушал мою галиматью молча, внимательно, а я никак не могла закончить свое сбивчивое изложение. Охранника Саню, как и обещала, убрала из своего рассказа, так же как и Люсю. Предательские слезы продолжали застилать глаза. Наконец я вроде исчерпала запас своей памяти о ночном событии, замолчала и тупо уставилась на каталку. Потом нащупала в кармане мятый промокший прямоугольник.
– Вот, еще паспорт нашли.
Офицер молчал около минуты, поглядывая то на меня, то на холмик под серым пальто. Уставшие глаза. Работа под названием «собачья номер два». После нашей, конечно. Или все-таки «номер один». Наконец он вроде оживился, и на лице появилось странное добродушное выражение.
– Девушка, вас как зовут?
– Елена Андреевна. Лена.
