– Не помрет… Посиди еще три минуты. Пусть пока анализы, рентген… Успеем еще… Пусто без Кости. Не хочется работать.
– А что, Пашка хуже?
– Да не. Пашка – боец. Наш человек. Но ты же понимаешь, о чем я.
– Нет, не понимаю.
– Не притворяйся.
– Что, сложно мысль сформулировать?
– Не сложно, а просто не нужно. Пашка – профессионал. Костик – талант. Вот и все, мадам.
Я не удержалась.
– А ты под какой категорией?
Славка открыл глаза.
– А я, мадам, ремесленник. Хирургия – это ремесло. И ничего такого интересного, про что вы спрашивали, в голове человеческой я так и не нашел.
– Доктор, вы самовлюбленный Нарцисс.
– Ну да, я такой.
Последняя фраза была произнесена под вопли из рентген-кабинета. Мы вскочили и, потеряв уже в последнее время всякое приличие, вместе вывалились из моей каморки. Через секунду все растворилось в потоке человеческих страданий, больших и маленьких, резко возникших или многие годы скрывавшихся даже от самых близких людей. К обеду окончательно закончилось лето, ливанул противный холодный дождь. Ветер теребил уже окропившиеся желтой краской клены в больничном сквере. Над головой висело серое питерское небо, обостряющее депрессии с бесконечными простудами, плыли низкие тягостные облака. Холод и сырость пропитали все вокруг.
«Скорые» прибывали одна за другой, тянулись мрачные лица, и мне подумалось, что летом народ болеет как-то веселее. А еще в Новый год, ведь даже петарда в печени лучше, чем третий по счету и последний инфаркт или инсульт. Хотя какая разница по большому счету! К десяти вечера промелькнула надежда на прекращение потока машин «Скорой помощи», но ни дождь, ни больные и не думали заканчиваться. На улице было уже не более восьми градусов, а сестры по летней привычке продолжали держать дверь полуоткрытой. Страшно сквозило, ноги заледенели окончательно. Поток из черепно-мозговых травм, образовавшихся в результате мокрого асфальта и плохой видимости на дорогах, унес Славку в операционную до самого утра. В два часа ночи приемник был еще полон. Мысли о горячем чае и теплых шерстяных носках вытесняли все остальные.
Опять настежь открылась дверь, и два таксиста заволокли в дупель пьяного бомжа. По ногам в который раз стегануло холодом. Жуткий запах заполнил приемник. Люся, уже не имея ни грамма сочувствия к роду человеческому, тихонько зарычала. Таксисты посадили бомжа на пол в углу коридора, так как на стуле он бы не удержался. Совсем рядом находились несколько больных, которые тут же предпочли отодвинуться на расстояние, недоступное полету вшей, клопов и прочей живности. Сердобольные водилы напоследок решили все-таки с нами объясниться:
– Девчонки, мы его из лужи вытащили. Он бы утонул. Пытался там пристроиться поспать. В багажнике привезли. Куда-нибудь, может, приткнете его обсохнуть?
Люся зашипела, как гюрза:
– Конечно, пристроим, мальчишки, прямо сейчас. Отмою, накормлю и домой заберу. Только он завтра все равно уйдет – вернется обратно в луже посидеть. Такая вот порода.
Таксисты наконец сообразили, что ни им, ни их подарку никто совершенно не рад.
– Ну ладно, вы тут разбирайтесь. Вы ж это… клятву Гиппократа давали… А мы пошли.
– Конечно, идите, мальчики. Спокойной ночи. Только клятва не о том, чтобы бомжей отмывать, а о том, чтобы лечить.
Но мужики последней фразы уже не слышали. Слава богу, плотно закрыли дверь. Ну и на том спасибо. Я собрала остатки самообладания.
– Люда, не шипи. Все равно он уже тут. Давай вызывай бригаду. Главврач сказал их отмывать, санировать и на «Скорой» в Сиверскую больничку.
Алина Петровна приготовила раствор аналита от всех микробов на свете, потом средство от чесотки и какую-то еще более пахучую, чем сам бомж, коричневую гадость от вшей. Помощи ждать было неоткуда, и пришлось самим поднимать существо, затаскивать на каталку, везти в смотровую и обрабатывать. Все, включая меня, надели огромные перчатки до локтей, а бомж тем временем окончательно ожил и пытался раскурить выуженный из глубин своих лохмотьев окурок. Больные в ужасе разметались по стенкам, так что в радиусе десяти метров от источника антисанитарии никого не было. Само существо оказалось маленькое и тщедушное, но, поскольку на нем было надето все, что он нажил непосильным трудом, наша ноша весила килограммов семьдесят. Мы втроем кое-как затянули его на каталку. Бомжик завалился на бок и неожиданно продемонстрировал остатки разговорной речи:
– Дайте покурить… Курить хочу.
Никто уже и не пытался вспомнить про высокое и светлое. Люся включила полную громкость:
– Замолчи сейчас же! Тут больница! Тебя в больницу привезли, чудовище! Как тебя зовут? Документы хоть какие-то есть?
Однако в ответ лишь доносилось мычание и обрывки каких-то неясных нам слов. Но нам все же было необходимо завести на него хоть какой-то документ, и Люся не оставляла попыток.
– Мужик, напрягись. Хотя бы фамилия!
