– Елена Андреевна, вы ведь пока эту околесицу никому не рассказывали, особенно последнюю часть?
– Нет, никому.
– Карточку на него какую-нибудь завели? Или что там у вас, какие документы полагаются?
– Забыли. Забыли в суете. Никак не могли из него даже имени вытрясти. Паспорт я уже потом нашла.
– Забыли, значит. Ну и хорошо, ну и ладушки. Давайте я вам тут закрыть дверь помогу, и пойдем бумажки писать.
Он взял ключи, без всяких усилий справился с замком, а потом включил рацию:
– Коля, отбой. Можешь не ехать.
Все прошло как в тумане. В приемнике притаилась тишина, все попрятались по углам и боялись высунуть нос. Только Алина Петровна демонстративно мыла полы и несколько раз проехалась тряпкой по милицейским ботинкам. Мужчина зашел со мной в терапевтическую каморку и расположился на диванчике. Я села за стол и почти два часа что-то писала под его диктовку. Не помню ни одного слова. Около девяти часов утра он ушел, прихватив с собой мои каракули.
– С вас романтический ужин, Елена Андреевна.
– Мой сотовый есть в списке на посту.
Он стоял на пороге и улыбался:
– Найду вас сам, когда понадобится.
Дальше ничего не произошло. Еще много недель я ждала, что за мной придут, но никто не появлялся. Офицер так и не позвонил. Временами даже приходила мысль: я хотела бы его увидеть. Хотя бы узнать, как его зовут. И все.
Последующие три дня я закрывала глаза и звала деда, но, весьма вероятно, он осуждал меня за содеянное и жестоко игнорировал. Сон был полнейшей темнотой – я осталась одна. Страшное событие каким-то чудесным образом не перекочевало через границы приемника: Люся, вторая медсестра Катя и Алина Петровна молчали из сочувствия к моей персоне, охранник Саня, крепко наложив в штаны, спешно перевелся стеречь какой-то ювелирный магазин. Славка, конечно, на следующий день все вытянул из меня, как только увидел мою опухшую физиономию. Уединиться нам было негде, и мы сидели на скамеечке напротив хирургического корпуса, тихонько прижавшись друг к другу. Вокруг кипел лечебно-спасательный процесс, сновали туда-сюда по холодному ветру закаленные белые халаты. Мы молча и как-то по-сиротски наблюдали за этой суетой, будто и не были никогда ее частью. Славка тихонько сопел мне в затылок.
– Ничего, мать, ничего. Завтра все будет по-другому.
– Да… будет… конечно, будет.
Почти целая неделя выпала из памяти, словно за меня ее прожил кто-то другой. Но в четверг моя вконец расстроенная психика опять сыграла злую шутку, не хуже, чем Зона над Рэдриком Шухартом. Дед неожиданно услышал меня и появился, как только я отключилась в обнимку с Катериной перед последним рабочим днем. Вовка отсутствовал по причине внезапной командировки в Мурманск. Вероятно, заскучав сидеть в одиночестве на старом стульчике под березой, дед вытащил из дома маленький раскладной столик и деревянную табуретку и теперь с большим удовольствием играл в шашки с Александром Семеновичем Воробьевым. Играли азартно, громко перекрикивая друг друга и размахивая руками. Многоуважаемый Александр Семенович выглядел абсолютно преображенным, веселым краснощеким мужичком. Мне хотелось подойти и раскидать эти дурацкие шашки, стукнуть по столу кулаком, чтобы все вокруг разлетелось, разбилось на кусочки, а потом схватить деда за рубаху и тряхануть как следует.
– Дед, ты зачем это делаешь? Специально, что ли? Его не может тут быть! Он сам себя убил, понимаешь, сам! Ты что, ничего не видел?!
Но дед вел себя так, будто меня и не было. Я продолжала кричать в непонятную пустоту. Неожиданно он все-таки прервался и повернулся ко мне:
– Ленок, ты что, в эту брехню веришь, что ли? Где это ему не место? Тут ему и место, и всем тут место: и мне, и родителям, и ты тут, и бабушка, и Борька с Сашкой. Всем место.
– Дед, да мы же вообще-то еще живы, ты че?! Это только ты тут сидишь, непонятно где.
Дед добродушно махнул на меня рукой:
– Глупая ты у меня пока. Ну да ладно, ничего. Давай, беги уже, мешаешь нам.
Дед повернулся и продолжил увлекательную партию с Александром Семеновичем. А тот, бывший бомж, пьяница и самоубийца, даже не посмотрел в мою сторону. Стало невыносимо душно. Почти задохнувшись, я проснулась и выползла в гостиную. Все вокруг опять начало уходить в полумрак, комната удлинилась далеко в окно, и казалось невозможным уловить истинные размеры окружающих вещей. Границы предметов сместились и опять утратили геометрически правильные формы. Я тонула внутри утратившего правильное строение пространства, и теперь это искривление реальности протекало сильнее, быстрее и гораздо нагляднее, чем в прошлые разы. Воздуха не хватало.
Утром проснулась от доносившегося из спальни глухого звука будильника. Остаток ночи я провела на кухонном диванчике, скрючившись и укрывшись большим покрывалом, снятым с кресла в гостиной. Я осталась жива, я дышала.
Через несколько недель на очередном дежурстве Славка, впопыхах стягивая с меня медицинскую кофту, неожиданно затормозил процесс и стал разглядывать что-то на моем животе.
