Теперь каждый вечер Уильям готовил ужин, стараясь угодить жене, у которой пропадал аппетит. Зная ее любовь к соленому нуту, он постоянно включал его в гарнир. В холодильнике всегда имелось мороженое с мятой и шоколадной крошкой, а по утрам на столе неизменно появлялись свежие пончики. Сильвия всякий раз улыбалась, когда муж подсовывал ей злаковый батончик или миску с нутом. Она всегда прекрасно понимала, чего он хочет.
Однажды за ужином Сильвия сказала:
— Ты прости, что я не слишком разговорчива.
— Ничего, ты устала.
— Это не просто усталость. — Она помолчала, подыскивая слова. — Сейчас во мне столько всего, что забирает все мое внимание. Помнишь высказывание Альберта Эйнштейна «Время существует лишь для того, чтобы события не происходили одномоментно»? У меня же такое ощущение, будто все, что было в моей жизни, теперь внутри меня. Мне некогда скучать. Я думаю обо всех и обо всем. Сейчас я с тобой, а ты со мной вот здесь. — Сильвия показала на свою голову. — И здесь же мой отец. Мы с ним сидим на задней веранде бакалеи.
Уильям кивнул — скорее в знак того, что он слушает, нежели понимает. Наверное, этого ему не постигнуть.
— Ощущение приятное? — спросил он.
— Да, пожалуй, — чуть подумав, сказала Сильвия.
После того как Уильям загрузил посудомоечную машину, они сразу отправились спать. Сильвии требовалось больше сна, а потому вечерние посиделки за книгой и перед телевизором отменились. После близости они заснули голыми, как бывало только в юности. Прежние привычки и распорядок дня исчезали, но то, что возникало взамен, было сродни кладу, нежданно найденному под полом.
Уильям уже засыпал, когда Сильвия вдруг приподнялась и, опершись на локоть, проговорила:
— Да, еще я хотела сказать, что горжусь собой.
В голосе ее слышалось удивление, а Уильям от неожиданности рассмеялся.
— Я сама этого никак не ожидала. — Сильвия улыбнулась. — Когда мы с тобой сошлись, я думала, что буду ненавидеть себя до конца жизни. Добродетельная женщина держалась бы от тебя подальше, упиваясь своим горем. Но я сделала выбор…
Сильвия смолкла, и Уильям понял, что она вновь и вновь переживает ту ситуацию. Слова давались ей с трудом, она как будто тянулась к плодам на верхних ветках дерева.
— Не знаю, как объяснить, но любовь наша была столь безмерной и глубокой, что в ее орбиту попадало абсолютно все, включая меня саму. — Улыбка стала еще шире. — Я понимаю, это глупо, но я горжусь собой. Похоже, я прожила смелую жизнь.
— Тебе есть чем гордиться, — не сразу ответил Уильям.
Сильвия закрыла глаза, все еще улыбаясь. Вскоре она уснула, а Уильям долго лежал, уставившись в темноту и прислушиваясь к дыханию жены. Гордится ли он собой? Прежде такая мысль не возникала, разве что мимолетно. Наверное, гордился, когда реально помогал травмированному игроку или находил решение проблемы, никем, кроме него, не подмеченной. Покопавшись в себе, он вдруг с удивлением понял, что гордится своим звонком Джулии.
Уильям вспомнил их с Сильвией первый поцелуй и комнатушку в общежитии, где поначалу обитала их любовь. И он всегда держал ее в сложенных ладонях, так было спокойнее. Он знал, что не потеряет эту любовь, если ему известно, где она. Сильвия и впрямь была смелой — не побоялась лишиться Джулии и причинить боль двойняшкам. А вот он ничем не рисковал. Он — вечный трус, страшащийся потерь.
Болезнь Сильвии стала самым ужасным из всего, что могло случиться. И он открылся, чтобы защитить ее. Попросил о помощи бывшую жену, и эта просьба — через четверть века, разделяющую их, — сделала его уязвимым не только перед Джулией, но и перед тем сломленным человеком, которым он был с ней когда-то. Для него открытость всегда была синонимом опасности, и если он не будет крепко держаться за барьеры, оберегающие его выстроенную жизнь, она рассыплется. Но когда барьеры рухнули, то оказалось, что жизнь гораздо шире. Спрятанная фотография превратилась во фреску, на которой Алиса и Каролина стоят на расстоянии вытянутой руки. Тесть нашел способ передать свою любовь через время и пространство. А любовь Сильвии, как только Уильям выпустил ее из своих рук, явила себя во всей своей силе. Она разрослась, заполнила все вокруг, стала жизнью Уильяма.
Самый дешевый чикагский рейс был в шесть утра, и Роан, одолжив машину у брата, отвез Алису и Кэрри в аэропорт. Алиса знала, что ей самой не хватило бы духу на этот шаг. После известия о живом отце она уже две недели не общалась с матерью и чувствовала себя тяжелой колодой, которую необходимо подтолкнуть. Кэрри была готова поехать вместе с ней, но Алиса понимала, что должна справиться одна.
— Завтра вернусь, — сказала она, не допустив прощальных объятий.
— Ты всегда можешь обменять билет и задержаться, — сказала Кэрри.
— Езжай, пусть там узнают, чего лишились, — сказал Роан. — Они твоя семья. Не бойся высказать им, если понадобится. Но и улыбаться не бойся.