Сунув сверток на дно сумки, Джулия поехала в аэропорт. Дорога в Ла-Гуардия стала уже привычной (третий раз за последний месяц), она давала ощущение свободы. Джулия будто освобождалась от своей истории, от себя самой, она переносилась к сестре. Каждый раз она словно торопилась навстречу к себе настоящей. В этот раз, находясь в воздухе между Нью-Йорком и Чикаго, она четко знала, что все три ее сестры — часть нее. Они вместе росли, и в них билось одно общее сердце. Воссоединившись с Сильвией, Джулия себя чувствовала более живой, более цельной.
Живя в Нью-Йорке, она думала, что именно там стала той самой отцовской ракетой, но на самом-то деле она превращалась в ракету, когда сидела напротив Сильвии в чикагском баре, рассуждая о том, как помочь собственной дочери. Под пристальным взглядом сестры она себя чувствовала точно так же, как первое время в Нью-Йорке, — ошеломленной головокружительными возможностями, от которых охватывала дрожь возбуждения и страха. Теперь-то она понимала, что соорудила в Нью-Йорке ракету, отполировала ее, но так и стояла, прикованная к земле. Чтобы стать ракетой, ей надо быть рядом с сестрами и отпустить на волю дочь.
Джулия взяла стакан с подноса бортпроводницы, разносившей напитки. Она пыталась представить Алису в своем родном городе. Это было так странно, словно в уже сложившемся пазле оказался лишний фрагмент. Дочь не вписывалась в пейзаж Чикаго, потому что Джулия давным-давно удалила ее из этой декорации, накрепко запечатав все входы и выходы. Слава богу, теперь Алиса знала правду об отце. Сильвия наверняка одобрила бы честность сестры, пусть и запоздалую. Мысль эта больно царапнула сердце, Джулия прикрыла глаза. Отныне все ее поступки будут неведомы Сильвии.
Самолет приземлился незадолго до полуночи, и Джулия решила переночевать в гостинице аэропорта. Она понимала, что двойняшки ее ждут, но чувствовала почти осязаемую необходимость немного оттянуть встречу с городом, своим прошлым и смертью Сильвии. Джулия написала сестрам, что приедет утром, и свернулась на кровати клубочком. Ночью ей снилось, что она пытается догнать Сильвию, уходившую от нее по улицам Пльзеня. Утром на такси Джулия поехала к сестрам, по дороге выпив большой стакан кофе. Сильвия рассказала ей о супердуплексе. Она будто старалась подготовить Джулию к тому времени, когда ее возвращение перестанет быть тайной, — провела по Пльзеню, показала муралы Цецилии, рассказала об Иззи, о том, как снесли забор между зданиями, как семейства двойняшек объединились в один общий дом. Сильвия готовила ее к встрече с семьей, в которой ее самой уже не будет.
Джулия понимала, что отношение к ней двойняшек неоднозначно. Много лет они пытались преодолеть заслоны, которыми она себя окружила. Цецилия и Эмелин сочувствовали ей, когда вспыхнула любовь Сильвии и Уильяма. Но они, конечно, надеялись, что со временем Джулия смягчится, однако этого так и не произошло. «Мы с Эмелин не сделали ничего плохого, — в одной открытке написала Цецилия. — Позволь нам увидеть Алису. Позволь увидеть тебя. Мы могли бы куда-нибудь съездить вместе, на время забыв о Чикаго и Нью-Йорке». Джулия прочла открытку на улице, вдруг необычно тихой в вечно грохочущем городе. Помнится, она даже стала обдумывать идею совместной поездки, но затем покачала головой. Никаких компромиссов. Вентиль в прошлое — а точнее, к ее сердцу — закручен наглухо, и если его ослабить, то произойдет авария.
Сегодня она увидит Уильяма — впервые с того дня, как он, отдав ей чек и записку, ушел из дома. Казалось, это произошло в другой жизни, когда Джулия была иным человеком. Она поймала себя на том, что, думая об Уильяме, вспоминает не его недавний телефонный звонок и даже не финал своего брака. Уильям виделся ей молодым парнем, здоровым и красивым, который после тренировки выходит из спортзала. Вспоминалось, как на холодной улице она, ухватив за лацканы пальто, потянула его к себе и велела поцеловать. Джулия вспоминала себя и его юными, пребывавшими в полном неведении, кто они и чего на самом деле хотят.
У нее дрожала рука, когда она постучала в дом двойняшек, зная, что на стук ответит не Сильвия. На похоронах отца один паренек, рабочий бумажной фабрики, сказал: «Не верится, что его нет». Он был прав — та потеря казалась немыслимой. Как и потеря Сильвии. Видимо, ощущение неверия в происходящее возникает из-за разлуки с человеком, которого ты любишь столь сильно, что он становится частью тебя, и тогда его отсутствие проникает в твою ДНК, кожу и кости. Смерти Чарли и Сильвии были подобны рекам, протекающим по ландшафту по имени «Джулия». Только последняя дура могла так надолго расстаться с сестрой. Джулия была рядом с ней в начале и конце ее жизни, но этого мало.