Когда он открыл глаза, профессора рядом не было, а двор окутали сиреневые сумерки, в которых деревья читались темными силуэтами. Уильям раз-другой сморгнул, проясняя зрение. Тело затекло. В колене пульсировала боль. Уильям глянул на часы и поперхнулся — его лекция о научной революции закончилась сорок пять минут назад. Как ни крути, он преподаватель. Уильям огляделся в поисках решения. Невероятность ситуации требовала столь же невероятного выхода из нее. Может, какое-нибудь волшебное дерево повернет время вспять к моменту, когда он сел на скамью?
На его памяти был лишь один случай неявки профессора, у которого во время бури захлопнулась дверь, оставив бедолагу на улице без ключей и телефона. Как правило, преподаватели входили в аудиторию по звонку, а то и раньше. О болезни или иных семейных обстоятельствах они всегда извещали заранее, чтобы их успели подменить. Загадочное отсутствие лектора казалось чем-то немыслимым. Уильям представил, как его студенты сперва скучают, потом недоумевают и, покинув аудиторию, сообщают в деканат о несостоявшемся занятии.
Уильям недвижимо сидел на скамье. Солнце скрылось, жара спала. Он думал о порванных связках, сотрясениях мозга, пяточных болях, вывихнутых суставах и чувствовал, что не может шевельнуться. Допущена страшная оплошность, которую уже не исправишь. В сгустившейся темноте, не позволявшей видеть дальше вытянутой руки, Уильям пошел домой. Джулия встретила его как обычно. Значит, с факультета никто не звонил, пытаясь его разыскать. Уильям подумал, не сказать ли жене о том, что случилось. Джулия легко решала всякие проблемы, подобная ситуация для нее просто семечки. Наверняка она скажет, что утром надо позвонить на кафедру, принести извинения и все уладится. Но, похоже, ей уже неинтересно искать ответы на его вопросы. Она не поймет, зачем Уильям пошел в спортзал, поскольку знать не знала о его работе в команде. Кроме того, стыдно признаться, что средь бела дня он уснул на скамье. Это кем же надо быть? И что подумал старик-профессор, глядя на спящего соседа?
— С тобой все хорошо? — перед сном спросила Джулия.
— Да, абсолютно, — сказал Уильям.
Ночью он то и дело просыпался от малейшего хныканья Алисы, сердце его стучало молотом. Неотвязная мысль «Чем я занят?» затмевала недавнее происшествие, погружала в безотчетную панику. Утром он встал рано и, открыв дверь, поднял с коврика две ежедневные газеты, местную и общенациональную. «Наступил новый день», — сказал себе Уильям, решив, что расскажет жене о вчерашнем казусе. Он представил ее прежней, еще не родившей и не разочаровавшейся в нем. Былая Джулия обняла бы его и научила, что делать. Превозмогая головную боль, он подумал, что, может быть, та давняя Джулия услышит его зов и выступит из тени прошлого, почувствовав его отчаяние.
Уильям пробежал глазами передовицу местной газеты. Он уже хотел пройти в кухню, но в нижнем углу страницы увидел фотографию старика-профессора. Заметка извещала, что вчера вечером тот умер от обширного инсульта. В некрологе говорилось о его заслугах и широко известной книге, посвященной Второй мировой войне. «Умер…» — беззвучно проартикулировал Уильям, и слово это вцепилось в него, точно якорь в песчаное дно. Пустота, возникшая в животе, противной слабостью разлилась по всему телу. Уильям понимал, что надо встряхнуться, прийти в себя, но на это не было сил, он так и стоял на пороге, сжимая в руке газету.
С ней же он вышел из дома. В следующие пять дней Уильям покидал квартиру в обычное время, взяв пакет с сэндвичами, учебники и конспекты. Минуя библиотеку, он шел прямо в спортзал. Стараясь никому не попасться на глаза, недолго наблюдал за тренировкой, потом исчезал. Двор и скамью, на которой сидел с профессором, обходил стороной. Разглядывая незнакомцев, фиксировал их душевные травмы. К факультету не приближался, но мысленно отмечал, словно делая запись в журнале посещений, что пропустил вторую, а затем и третью лекцию. Он не явился на встречу с научным руководителем, но отчетливо представил глубокое недоумение в глазах преподавателя, напрасно дожидавшегося аспиранта. Профессор с галстуком-бабочкой, безоглядно любивший историю, просто не мог постичь такого равнодушия к своей науке.
Уильям уже был не в состоянии пробиться к той части своего «я», что изучала даты, государственных деятелей и критические моменты, когда будущее мира висело на волоске. Мысль о том, чтобы целый час разглагольствовать в заполненной студентами аудитории, казалась совершенно невыносимой. Даже покупая сэндвич с лотка, он так мямлил, что ему приходилось трижды повторить заказ, прежде чем его услышат. Прикрыв глаза, Уильям вспоминал свои заметки о травмах игроков, карандашные наброски локтевых и коленных суставов. Когда тот новичок с детским лицом сказал о колотой ране, изумленный Уильям в первый момент подумал о поножовщине.