Вероятно, Эмелин об этом знала, но Сильвия изумилась. Она-то полагала, что на раскладушке художницы перебывало бессчетно натурщиков и до, и после сеансов позирования. Ей казалось, что во взрослость Цецилия обрядилась легче, чем ее сестры. У Сильвии не было той уверенности и того безразличия к мнению окружающих, с какими сестра шагала по жизни. Рядом с дочкой она всегда была весела, обе радовались друг другу. Сильвия думала, что так же беззаботно сестра подбирает себе мужчин для плотского удовольствия.
— Я знаю, я так выгляжу, будто у меня все прекрасно, — сказала Цецилия, видя выражение ее лица. — Все и впрямь хорошо, однако не прекрасно. Хозяин этой машины был бы счастлив со мной переспать, но ему лет сто и он противный. Мне нужно думать о счетах, а ровесники так инфантильны, что меня от них воротит.
— Теперь ты, Сильвия, — сказала Эмелин.
— Ох, — сказала Сильвия, и выдох ее был подобен тихому стону.
В машине было тепло, и стекла запотели. Сильвия сама была как один секрет. Она не могла уследить за переменами в себе и уж тем более их объяснить. Надо ли признаться, что она постоянно думает об Уильяме? Что тоскует по нему, едва покинув палату? Что порой, глядя, как он спит, она мечтает лечь рядом с ним — в надежде, что во сне он примет ее за жену и обнимет? Вместо всего этого она сказала:
— Я кое-что пишу.
Двойняшки расплылись в улыбках. «Кто бы сомневался», — говорили их лица.
— Нет, это не то, что вы думаете, не книга. У меня бессонница, и по ночам я пишу о нашем детстве. Всего лишь эпизоды. Вот вчера я описала день рождения, на котором один мальчишка поспорил, кто дольше задержит дыхание, и Джулия, желая победить, потеряла сознание.
— Наш девятый день рождения, — сказала Цецилия. — С ужасным тортом!
— В ярко-желтой глазури! — подхватила Эмелин. — Замечательно, Сильвия! Я так рада, что ты это делаешь!
— Все написано через пень-колоду. — Сильвия не сводила глаз с сестер, ей было важно, чтоб ее поняли. — Но это не требует отделки.
Идею ей подали записки Уильяма. А еще Уитмен. Если уж браться за роман, всегда считала она, нужно создать идеальное, искусно сотканное произведение, готовое увидеть свет. Но Уильям показал ей, что можно писать для себя. А Уитмен постоянно переписывал, сокращал, дополнял, переосмысливал свои стихи всю жизнь. Влюбляясь, старея и пересматривая свое отношение к жизни, он создал не просто чудесную книгу, но выразил стремление к совершенству и красоте.
После происшествия на озере Сильвия поняла, что ей трудно существовать в собственной оболочке, ставшей слишком тесной. Записки о детстве были попыткой проторить иной путь, этакой кувалдой, которая проломит стену, позволив выйти из нынешних «здесь и сейчас». Когда удавалось заснуть, ей снилось, как мертвого Уильяма достают из озера. Сильвию пронзало болью, потому что Джулия уезжала, представления не имея о муке и тоске, которые носила в себе сестра. По ночам она садилась к столику у окна, смотревшего на Пльзень, и вспоминала время, когда ее семья была целой. Чарли был жив, Роза пропадала в огороде, в своей комнате хихикали двойняшки, а Джулия бродила по дому, делясь планами, словно дарами. Все это надо было записать, не упустив ни единого момента.
Безоговорочная честность во всем изнуряла, но вместе с тем притягивала к себе, точно магнит. Сильвия была рада, что теперь лучше понимает Эмелин — после того как та рассказала им правду о себе. Однажды днем Сильвия заглянула в детский сад, чтобы познакомиться с темно-рыжей Джози, ей хотелось улыбнуться женщине, завладевшей сердцем ее сестры. Рядом с Джози раскрасневшаяся Эмелин, окруженная малышами, искрилась счастьем. Видя ее радость, Сильвия и сама разволновалась, хотя сестра еще не призналась Джози в своих чувствах и не была уверена, ответят ли ей взаимностью.
Сильвия считала важным, что лечение Уильяма основано на его правдивости. Она помнила слова доктора Дембия о беспощадной честности. Проблема крылась в том, что нынешняя прозорливость позволила ей разглядеть вопиющую нечестность в поведении Уильяма, и это ее беспокоило. Она держала рот на замке, поскольку это было не ее дело, Уильям находился на попечении доктора Дембия, а не ее. Наверняка доктор увидит то, что увидела она, и внесет коррективы. Однако ничего не происходило, и создавалось впечатление, что Уильям строит новую жизнь на шатком фундаменте.
Однажды он сказал:
— Ты какая-то хмурая. Что-то неладно?
— Я вовсе не хмурая, — ответила Сильвия, хотя и чувствовала, что лицо у нее мрачное.
— Хорошо, как скажешь.
— Ну, кое-что не дает мне покоя. Уильям, ты, конечно, волен поступать по-своему, я тебе не судья. — Сильвия помолчала. — Но я знаю твою мантру и считаю, что ты лжешь себе кое в чем важном.
Встретив его взгляд, она поняла, что Уильям распознал ее страх. Он видел ее опасение сказать что-то такое, что помешает его выздоровлению.
— Не бойся, — сказал он. — Все в порядке. Говори.
— Речь об Алисе.
Уильям чуть заметно вздрогнул. До этого они ни словом не обмолвились о его дочери.