— Ох, Сильвия. — Цецилия выглядела усталой от недосыпа и необходимости держать весь свой мир на себе. Иззи освоила слово «нет» и теперь выкрикивала его с утра пораньше.
Эмелин смотрела в сторону.
— Выбери ты любого другого мужчину на земле, и я была бы только счастлива за тебя, — сказала она. — Любого другого.
— Я знаю. — Сильвия не ждала, что сестры обрадуются, но их осязаемая печаль придавила ее, как ватное одеяло. — Так бы и сделала, если б могла.
Во взгляде Эмелин была мольба. Сильвия вспомнила, как они втроем упрашивали мать не уезжать. А теперь вот сама обрушила на сестер нежеланную новость. Теперь они пытались удержать ее.
— Джулии и так уже досталось, — сказала Эмелин. — Вы не можете быть с ним просто друзьями?
— А ты можешь быть просто подругами с Джози?
Эмелин поджала губы. Качнула головой. Сильвия подумала, что они обе сделали одинаковый выбор. Она разбивает сердца сестрам, ибо не представляет себе жизни без Уильяма, которому не выжить, нося в себе тайну. А Эмелин скрывала свою сексуальность, не признаваясь в ней даже себе, пока не встретила Джози.
— Я должна была сказать, что люблю ее, — проговорила Эмелин. — Даже если б это меня прикончило. А я думала, что такое возможно.
Слова ее нашли отклик у Сильвии: это и впрямь похоже на жизнь и смерть. Ты либо откроешься, либо сломаешься.
— А если он с тобой лишь из-за тоски по Джулии? — Цецилия цепко смотрела на сестру, добиваясь, как всегда, истины. — Вы же с ней похожи. Тогда это нездорóво, правда? Ты словно легла на их брачное ложе.
Сильвии было нечего ответить. Поначалу, раздеваясь перед Уильямом, она гадала, не разочарован ли он тем, что у нее не такая большая грудь и не такие пышные бедра, как у Джулии. Кто из них лучше в постели? Сильвия не спрашивала Уильяма, не возникают ли у него такие мысли, потому что не хотела услышать ответ.
Как ни странно, сейчас она поняла, что не встала в оборонительную позу, не собирается спорить с сестрами. Сильвия думала о женщине, которую писала Цецилия на стене трехэтажного дома в нескольких кварталах отсюда, о том, как та постепенно обретает детали и цвета. Вот так и она сама открывала и обретала собственные цвета. Она ощущала печаль сестер, как ощущала тепло их кожи. Она знала, что они любили Уильяма, как брата, они знакомы с ним со старшей школы. Но сейчас, оглушенные новостью, они думали не о нем. Они думали о сияющем мосте, что соединял трех сестер в Чикаго с Джулией в Нью-Йорке. Сильвия знала, что Эмелин отправляет Джулии газетные вырезки о свободных квартирах в Пльзене. Цецилия написала парные портреты Иззи и Алисы и отправила фото Джулии, спросив, какой ей нравится больше. Та пока что не выбрала.
— Но если ты продолжишь… — Эмелин помолчала, словно тоже готовясь нырнуть в воду, — Джулия и Алиса никогда не вернутся домой.
Солнце скрылось за облаком или зданием, и три сестры тоже скрылись — в тени. Сияющий мост осыпался прахом у их ног. Сильвия вспомнила, как в детстве рассказывала о своей мечте о большой любви, а Джулия сетовала, что у нее все истории великой любви — трагедии. Сильвия в своей наивности убеждала, что трагедии можно избежать. И в том не было никакой романтики. Но она ошибалась.
— Я знаю, — сказала Сильвия. — Простите меня.
Эмелин и Цецилия после той новости отстранились от Сильвии. Она знала, что сестры травмированы и им требуется время вдали от нее. Она боялась, что им может понадобиться вечность, и гнала эту страшную мысль от себя. Она и сама была оглушена и пришиблена. Сильвия по-прежнему проходила мимо дома на Лумис-стрит, но подгадывала, чтобы это происходило в отсутствие Цецилии. С каждым днем женщина на стене показывала себя все больше. И наконец, когда Цецилия написала глаза, Сильвия ее узнала. Это была не одна из сестер Падавано, это была Клара Ассизская, святая, иконку которой Роза велела носить Цецилии в качестве епитимьи. Но Цецилия, бесконечно изображая Клару, превратила ее в свой талисман.