Женщина на стене выглядела страстной. Она не остерегала от неправедной жизни, но, напротив, как будто призывала к ней. Изучая ее, Сильвия вспоминала, как в ее детстве мать использовала святых как вдохновляющие примеры состоявшихся женщин. Это позже они стали символом предостережения и наказания — когда девочки подросли и на повестке дня возникли секс, замужество и беременность. Святая Клара занимала весь торец трехэтажного здания. В ранней юности она опрокинула ожидания семьи и общества, отказавшись выходить замуж и губить свою жизнь, прежде чем та началась. Она была воплощением отваги, и женщина, написавшая ее, тоже была отважной. «Похоже, все мы, сестры Падавано, отважны», — подумала Сильвия. Семнадцатилетняя Цецилия не побоялась стать матерью-одиночкой, а ее искусство становилось все более востребованным. Эмелин не скрывала своих отношений с Джози. Когда они, взявшись под руку, предстали перед миссис Чеккони, ту чуть не хватил удар, и Эмелин извинилась, что расстроила ее. Цецилия, наблюдавшая эту сцену, давилась от смеха — но не от стыда за свою любовь. В конфликте с мужем, которого надо было спасать, Джулия пошла наперекор многовековой женоненавистнической традиции, утверждавшей первенство мужчины, и предпочла спастись самой. И себя Сильвия считала храброй, ибо позволила себе погрузиться в мечту, казавшуюся несбыточной.
Раньше она думала, что будет жить тихо и одиноко рядом с сестрами, которым было отдано ее сердце, всегда бившееся в одном ритме с их сердцами. Сейчас, глядя на фреску, она заподозрила, что отвага неизменно повенчана с утратой и у всякого невообразимого поступка есть своя цена. Джулия еще ничего не знала, но скоро узнает. Двойняшки сказали, что кто-нибудь из них поедет в Нью-Йорк и лично сообщит о случившемся. Сильвии чуть полегчало, потому что они это сделают мягко и осторожно, а сама она причинит сестре нестерпимую боль.
Звоня Джулии, она всякий раз думала, что это, возможно, их последний разговор. Сильвия не знала, когда кто-то из двойняшек отправится в Нью-Йорк, они не посвящали ее в свои планы. Она слушала рассказы сестры о яслях Алисы и первом ее «мама», о том, что профессор Купер с ней советуется и очень ее ценит. Сильвия задавала вопросы, чтобы растянуть разговор. Она хотела запомнить любовь, звучавшую в голосе сестры. В детстве ей казалось, что отсечь старшую сестру от ее жизни просто невозможно, теперь она видела занесенный топор, но ничего не предпринимала, чтобы его остановить, и все это было изощренной пыткой. «Я люблю тебя, — мысленно посылала она в телефонную линию. — Прости».
Кураторам предписывалось ночевать только в общежитии, поэтому Уильям не бывал в ее квартире. Большую часть времени Сильвия обитала в реальном мире, в котором приходилось сносить молчание близняшек и ждать момента, когда узнает Джулия, Уильям же существовал в этаком пузыре. Сильвию это устраивало, она жалела, что у нее самой нет подобного пузыря. К ее радости, Уильям оттаял, выйдя из первоначального ступора. Недели две после признания он то и дело пытался откашляться, словно не доверял своему голосу. Но дни шли, а небо не обрушивалось на них, как он того ожидал. Уильям рассказал врачу, что любит Сильвию, и та, убеждавшая его налаживать связи с людьми, сочла новость в целом позитивной. Кент рассказал Арашу, и тот, как и ожидалось, пришел в восторг. При первой встрече он целые две минуты хлопал Уильяма по спине. Цецилия и Эмелин прекратили навещать Уильяма, но они и раньше появлялись нерегулярно, и без них Уильяму было даже комфортнее.
А вот Сильвия задерживала дыхание, дважды в день встречаясь со взглядом святой Клары, в одиночестве ела яичницу у себя в квартирке. Она обитала в сотворенной ею тишине и чувствовала, что все глубже погружается в нее. Она не жалела о своем выборе, и в обществе Уильяма у нее слегка ныли щеки от не сходящей с лица улыбки. Она спала, прижавшись к его теплому телу, и порой, проснувшись, как от толчка, в четыре утра садилась за воспоминания о детстве.
Однажды августовским днем, спустя три месяца тишины, Сильвия выкатывала тележку с новыми книжными поступлениями и тут увидела Эмелин. Та ничего не сказала, просто обвила сестру руками и положила голову ей на плечо, спутавшись с ней волосами. Сильвия ее обхватила и прижалась щекой к ее макушке. Две сестры стояли так несколько минут, укрытые за стеллажами. Наконец они отпустили друг друга, и это стало новым стартом. С той точки, где они познали ослепление любовью, разбитое сердце и освобождение.