Джулия пока не знала, что скажет дочери, когда та подрастет. Но время еще было, и она старалась об этом не думать. Да и какие имелись варианты?
Однако при мысли о сестрах к сладости этого решения примешивалась горечь. Джулии часто казалось, что на стоянке такси или в толпе прохожих она видит Сильвию, а смех женщины из соседней квартиры был точь-в-точь как у Цецилии. В каждом телефонном разговоре Джулия приглашала сестер в гости. «Нет, ты приезжай домой», — отвечала Цецилия, единственная, кто отвергал идею поездки напрочь. Упорство, с каким она не желала покидать Чикаго, казалось удивительным для личности столь независимой во всем прочем. Сильвия вроде бы соглашалась приехать, но не называла конкретного времени. А Эмелин беспокоили всякие мелочи: стоимость поездки, боязнь полета, отсутствие хороших туфель. «Меня засмеют, — говорила она, — там все такие стильные».
Теперь, решив остаться в Нью-Йорке, во всякий день Джулия вступала в радостном возбуждении, а вечерами на кухне затевала танцы, в которых Алиса, старательно вертя попкой, активно участвовала. Из Майами вернулась миссис Лейвен, но она, занимая пост председателя кооператива, помогла Джулии снять прелестную двухкомнатную квартиру в том же доме в Верхнем Ист-Сайде. Джулия была в восторге от своего жилья и нового календаря жизни с открытой датой отъезда. Отведя Алису в ясли, она добиралась автобусом до Сорок второй улицы, входила в офисное здание, в зеркальных окнах которого отражалось великолепие Центрального вокзала, поднималась на последний этаж, откуда открывался вид на город, и шла на совещание у профессора Купера.
Когда Эмелин известила, что преодолела свои страхи и приедет в октябре, Джулия ужасно разволновалась и почти потеряла сон, предвкушая встречу с сестрой. В Нью-Йорке у нее не было времени завести друзей, да она и не умела этого делать. Лучшими друзьями ее всегда были сестры, она не нуждалась ни в ком другом. Они знали всю подноготную друг друга, и Джулия даже не представляла себе доверительных отношений с незнакомцами. Иногда в яслях она замечала какую-нибудь красиво одетую женщину, которая, вероятно, тоже целый день была на работе, и подумывала обратиться к ней. Вот только не знала, как пересечь казавшееся океаном пространство, что разделяло ее с чужим человеком. Можно ли начать дружбу с вопроса «Как вас зовут?». Чтобы по-настоящему узнать друг друга, им бы пришлось жить вместе, а это невозможно практически.
Джулия взяла недельный отпуск, чтобы все время уделять сестре. Они много гуляли, и каждый раз, переходя улицу, Джулия вела Эмелин за руку, поскольку та глазела на небоскребы, забывая про машины. Сестры провели целый день в музее Метрополитен, известном им по фильмам и книгам, и, бродя по залам, воображали себя героинями из фильма. И каждый вечер разговаривали допоздна. В своем одиночестве Джулия изголодалась по такой близости, по легкой глупой болтовне. Говорили о Розе, спесиво восседавшей на своем флоридском насесте, словно она по-прежнему была светилом, вокруг которого вращались планеты-дочери. Эмелин, безусловно, имела подход к детям и, сидя на полу, подолгу играла с племянницей, а Джулия наблюдала за ними из кресла.
— Ты самая красивая на свете Алиса, — сказала Эмелин, раскладывая кубики.
— Тёмэ, — сосредоточенно ответила девочка, стараясь выговорить «тетя Эмелин».
— Молодец! — захлопала в ладоши ее тетушка.
Алиса улыбнулась, показав все имеющиеся зубы. У малышки были пухлые щеки и золотистые прямые волосы, а голубые глаза девочка явно унаследовала от отца.
— Она очень похожа на Уильяма, но глаза сияют, как у нашего папы, — сказала Эмелин. — Могу спорить, что с возрастом она станет кудрявой. На моих детских фотографиях у меня тоже прямые волосы. На работе я вижу, как дети меняются: год назад ребенок был вылитый отец, а теперь копия матери.
— Очень надеюсь, она будет хоть чуть-чуть похожа на меня, — сказала Джулия.
Сестры с обожанием смотрели на малышку. Джулия высказала свою потаенную тревогу:
— Неважно, на кого она похожа, лишь бы в ней не было того самого мрака.
Эмелин удивленно сморгнула.
— Да, конечно, ты права.