Из-за того, что он начал учиться применять этот особый стиль для всего своего тела, Гордыня также начал разучивать удары ногами. Пока что комбинаций выдавать не получалось, да и как-то встраивать их в свой ритм тоже, но виной тому куда большее покрытие, из-за чего его иногда начинало уносить в воздух от собственных ударов. Те либо тянули его за собой, либо бросали в сторону. И если с кулаками это еще как-то удавалось нормировать, то вот при использовании ног Гордыня чувствовал, что в будущем сумеет использовать эту особенность себя на преимущество. Когда получше научиться контролировать своё тело в воздухе.
– «Так что же ты ответишь мне, Гордыня? Всё также боишься кому-то навредить? Но тогда к чему это всё? Ты же противоречишь себе, если считаешь, что во всем можно разобраться без лишней крови. Ох, нет. Кровь проливать это отнюдь не лишнее, иногда без этого просто некуда, так ведь. Даже чаще да, чем нет».
Эти дурные мысли, какими он их раньше считал, сейчас серьёзно заставляли его задуматься каждый раз, как появлялись. Они ведь не возникали из неоткуда, и привносил их в голову Гордыни не кто-то иной. Нет, это были его слова. Слова самому себе. И он не чувствовал, что эти слова стремятся ему навредить. И чем чаще он обо всем этом задумывался, тем чаще ловил себя на мысли, что он не просто так проходит через всю эту боль и перегрузки. Что он не просто так изо всех сил стремиться стать сильнее. Он уже не делает это лишь для того, чтобы спасти свою семью.
В нём теперь разыгрался нешуточный азарт. Той силы, что он получил, уже было достаточно, чтобы вновь ворваться в лабораторию и, круша всё вокруг, пробраться к сестрам и братьям и вытащить их оттуда. Но теперь ему этого было недостаточно. Теперь он хотел еще и сразиться с Адамом, еще лучше – победить его.
Сражаться, победить – эти два слова с каждым днем приобретали для него всё новый и новый смысл. Уже ради них он готов был выкладываться по полной, уже ради них но готов был из раза в раз достигать своих пределов и превосходить их. Да, раньше он был чисто семейным милым мальчиком, который старался всем и во всем помочь. Он просто тогда еще не верил в себя, не верил, что когда-то сможет как-то еще помочь, как-то еще им отплатить. Он боялся потерять то время и ту возможность. Но ведь он лишь цеплялся за остальных. А как ты кого-то вытащишь, если сам ни на что не способен?
И, казалось бы, Гордыня догадаться до всего этого, стоило ему лишь немного поработать над собой. Но вот для всего остального мира это почему-то так и оставалось загадкой. Та шайка магов, терроризирующая слабых и наслаждающаяся этим. Им ведь это было невдомек. Как и людям в подчинении у Адама. Они лишь предпочитали закрывать глаза, не видеть собственных слабостей, а лишь живиться на чужих. И если кто-то лишь пока слаб и неспособен, то некоторые так и не смогут стать сильнее. У них может быть для этого всё, но он же вместо этого будут просто упиваться своим преимуществом. А если же посчитают, что ничего у них нет, то до конца жизни будут лишь плакать всем вокруг и сетовать на судьбу.
Люди сами склонны создавать себе проблемы, но вместо того, чтобы их решать самим, они лучше обременят этим кого другого. Но так как редко находятся те, кто готовы просто так тянуть эту ношу, то таким бредовым способом люди лишь тонут в своей пучине сами и тянут на дно других. Сколько же и сам Гордыня был таким? Сколько он пытался спихнуть свой долг на остальных грехов? Только ему удалось заметить, что грехи еще не до конца стали настоящей семьей, а лишь зализывали раны друг другу. Их всех сближало лишь то, что все они оказались в столь незавидной ситуации и под полным контролем Адама. Всё те положительные и полные жизни моменты, что они с таким трудом создавали вместе, меркли под давлением лаборатории и её экспериментов. А как только бы всё это прекратилось, как только бы они сбежали, как только бы осознали через какой ад прошли, то что бы с ними стало?
Каждый из них бы лишь с болью мог молчаливо смотреть в глаза другому и вспоминать те темные моменты, как одному приходилось утешать другого. А с этими воспоминаниями возвращалась бы и память о собственных страданиях. И такой неконтролируемый взрыв негативных эмоций накрыл бы всех их. И что бы тогда Гордыня делал? Он лишь наивно полагал, что лучшим временем и местом, чтобы поделиться всем этим и начать работать над проблемой всем вместе, было в этом зеленом и просторном диком лугу после побега. Но что если именно потому, что он еще тогда побоялся им рассказать, они сейчас никогда не смогут преодолеть эту боль и навсегда потеряют друг друга? Да, он делал всё правильно, как тогда считал: он тянул их всех друг к другу так сильно, как только мог. Но на самом ли деле это всё, что он мог сделать в той ситуации? Почему он побоялся просто поговорить с ними об этом? Почему он даже в такой ситуации, в таком положении, в деле, касающемся его семьи, пошел на все эти полумеры?
