Мясной скот стоил в Калифорнии таких бешеных денег, что многие гнали его на запад на продажу. Это приносило сказочные барыши, даже если большая часть животных гибла в пути. Тяжелая дорога оказывалась непосильным испытанием и для тяглового скота. Животные мерли тысячами. Рафи не знал, что за шутники расставили вдоль дороги мертвечину и с каким умыслом, но недостатка в падали они явно не испытывали. И все же: что неизвестные хотели сказать своим поступком? Может, они намекали на человеческую глупость и тщетность усилий? Нет, вряд ли. Рафи подумалось, что, скорее всего, люди просто рехнулись от жары.
Первым в ряду стоял вол, в глазнице которого ковырялся вьюрок. Над трупами посвежее все еще гудели мухи. Картина была жуткой, терзающей нервы. В столь кошмарном паноптикуме человек чувствовал себя более чем одиноким во вселенной.
Рафи почти добрался до самого конца ряда, как вдруг увидел труп лошади, на которой все еще оставалось седло. С седла свисала сумка, а в ней виднелась книга. Рафи остановил фургон и спрыгнул на землю. Книжка казалась совсем новенькой. «Ромео и Джульетта». Коллинз осмотрелся по сторонам, подозревая, что это часть шутки остряков, расставивших вдоль дороги мертвечину.
Коллинз потянулся к книге и тут же отдернул руку. Да, нигде не было жуткой надписи «Умерли от азиатской холеры», которую иногда приводили с огромным количеством ошибок, но отсутствие предупреждающей таблички ничего не значило. Откуда Рафи знать, отчего пала эта лошадь и где ее хозяин?
А ну как зараза остается на предметах, которые принадлежали ее жертвам? И можно заразиться, просто дотронувшись до этих вещей? Уже после войны Рафи довелось увидеть, как от холеры умер его командир Блю, прослуживший в армии почти всю жизнь. Беднягу рвало, пока у него на лбу не полопались сосуды. Рафи с ужасом завороженно наблюдал, как по лицу Блю паутиной расползаются кровоизлияния — словно струйки воды под старым, подтаявшим льдом.
Когда за Блю пришла смерть, Рафи даже ощутил облегчение. Наверное, его почувствовал и Блю. Коллинз раскалил на углях старый армейский штык и выжег им надпись-предупреждение на деревянной табличке, которую водрузил на могилу Блю. Рафи не сделал ни одной ошибки: есть чем гордиться, особенно если совсем недавно освоил колдовское искусство складывать буквы в слова.
Холера не холера, но это все же был Шекспир. Да не что-нибудь, а «Ромео и Джульетта». Офицеры бригады, в которой служил Рафи, предпочитали военные драмы, «Макбета» и всяких «Генрихов» с «Ричардами», но Рафи втайне ото всех обожал самую романтическую из всех трагедий гения. Осторожно отстегнув от седла сумку, он кинул ее к себе на козлы и сам устроился рядом. Тронув фургон с места, Рафи поехал дальше, время от времени настороженно поглядывая на сумку, будто опасаясь, что она его укусит.
Добравшись до конца ряда, Коллинз уже настолько свыкся с видом трупов животных, что подпрыгнул от неожиданности, увидав впереди скачущую лошадь. Рафи тряхнул поводьями, чтобы мулы бойчее перебирали ногами. Всадник впереди, по всей видимости, услышал приближение фургона, поскольку развернул лошадь и принялся ждать.
— Авессалом! — В кои-то веки Рафи повстречал в пустыне не врага, а друга.
Джонс приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы не слепило солнце.
— Рафи? — Он дождался, когда фургон поравняется с ним, и поехал рядом. — Ты когда-нибудь видел такое? — Авессалом кивнул на выстроенные вдоль дороги трупы.
— Не-а. Причем я-то думал, что уже всею насмотрелся.
— Где-нибудь поблизости есть вода? — Авессалом перевернул кверху дном деревянную флягу в знак того, что она пуста.
— Неподалеку есть речушка. — Рафи протянул приятелю свою флягу.
— Если увижу речку, последую примеру индейцев на переправе в Юме. — Авессалом вытер шею и лицо косынкой.
Рафи понимал, что сейчас ему следует поинтересоваться, чем занимаются краснокожие на переправе, но поддерживать беседу он не умел, хоть и был рад видеть Авессалома. Коллинз много дней провел в одиночестве, и потому звуки своего хриплого голоса даже ему самому казались непривычными и странными. Жара в этой части территории, захваченной у Мексики и получившей название Аризоны, была совершенно особой. Она просто ошеломляла. Схожие ощущения можно было получить, встав у открытой печи для обжига извести.
Впрочем, Авессалома и расспрашивать было не нужно: он любил поболтать.
— Когда наступает такая жара, от которой сам дьявол начинает потеть, тамошние индейцы опускаются в речку по горло, а голову обмазывают жидкой глиной. Если поглядеть со стороны, то словно какие-то грязевые шары из воды торчат и хохочут, переговариваясь друг с другом. Сам видел.
— Апачи в этих краях совсем несносны. Напрасно ты отправился в путь в одиночку.
— Но теперь-то я не один, — осклабился Авессалом. — Да и ты тоже.
— Как там твой Цезарь? — Коллинз решил, что Авессалом захочет дать на этот вопрос развернутый ответ, избавив таким образом Рафи от необходимости разговаривать.
